Чтение онлайн

Отношения командующих округами с новым министром складывались непросто. Легкомысленная манера В.А. Сухомлинова накладывала свой отпечаток и на его общение с подчиненными. Например, большое возмущение в Варшавском военном округе вызвала его «личная» проверка мобилизационной готовности округа, «заключавшаяся в том, что он приехал в своем вагоне на Пражский вокзал в Варшаве, принял в течение 0,5 часа командующего военным округом, принял от него тут же ужин… и через 1,5 часа с минуты приезда уехал обратно, не выслушавши даже и доклада начальника штаба» [587] . Таким способом В.А. Сухомлинову трудно было завоевать авторитет среди командующих. По словам В.Н. Коковцова, высказанным им царю во время правительственного кризиса, вызванного разоблачительным в отношении В.А. Сухомлинова выступлением в Государственной думе А.И. Гучкова в апреле 1911 г., «военного министра не уважает никто из видных военных: одни над ним издеваются, другие его презирают…» [588] . По свидетельству публициста М.К. Лемке, в 1911 г. узнав, что маневры войск Киевского округа запланированы окружным штабом в 40 верстах от города, Сухомлинов, сопровождавший государя, предложил ограничиться наступлением на Киев с расстояния 5–6 верст, на что получил резкий ответ командующего Н.И. Иванова: «Пока я командую войсками округа, я не допущу спектаклей вместо маневров» [589] . В воспоминаниях В.А. Сухомлинова об этих маневрах говорится следующее: «Государь был в отличном расположении духа; погода прекрасная, ход маневров успешный, и царь, неутомимый ездок, закатывал концы верст по 12 без передышки» [590] . Вообще, по замечанию министра двора барона Фредерикса, Сухомлинову «очень нравился» один из командующих – генерал Кршивицкий, – «потому что никогда не возбуждал никаких вопросов» [591] . Поездки В.А. Сухомлинова на места хотя и были частыми (царь даже выделил для этой цели вагон-салон), однако впечатления, которые он из них выносил, были достаточно поверхностны и касались в основном личных качеств командующих, а не состояния войск округов [592] .

Всякие кадровые перестановки в высших сферах военного управления не могли быть сколько-нибудь эффективными без существенной модернизации самих войск. Помимо расстройства, внесенного войной и бурными годами революции, сама структура русской армии значительно устарела и не отвечала требованиям современной войны.

Архаичной признавалась система комплектования армии, строившаяся на дискриминационном по отношению к нерусским национальностям принципе. Система эта состояла в следующем. Все уезды Европейской России делились на три группы комплектования: две основные – великорусскую и малорусскую (малоросскую) и дополнительную – инородческую. В малоросскую группу включались украинцы и белорусы, причем последние считались «самым слабым элементом русского населения и притом имеющим некоторую примесь инородческого» [593] . Поэтому их численность в войсках минимизировалась. В инородческую группу включались прочие славянские, прибалтийские, а также поволжские народы и евреи, общее число которых не должно было превышать в составе частей 30 %, а в трех западных округах – 26 % При этом количество евреев при любом раскладе не могло быть свыше 6 % от общей численности поступавших на комплектование частей контингентов.

Каждый пехотный полк и артиллерийская бригада имели свои участки (уезды) комплектования во всех трех группах (гвардия, кавалерия и инженерные войска комплектовались со всей территории), получая из основных («русских») от двух третей до трех четвертей призывников [594] . Однако эти участки не были территориально связаны со «своими» войсками, что вызывало массовые перевозки новобранцев: от 99,4 % для Варшавского округа, где великорусский элемент должен был преобладать (59 %), и до 58 % для Петербургского [595] . Кроме того, в случае мобилизации переброски запасных из округа в округ (преимущественно с востока на запад) достигали по мобилизационному расписанию № 18 огромной цифры – 385 тыс. запасных (исключая потребность азиатских округов), что составляло 20 % всех запасных [596] .

С 1913 г. число перевозок между округами, в том числе встречных, должно было лишь вырасти, поскольку было издано распоряжение сократить до 25–30 % долю лиц, поступавших на укомплектование частей по месту призыва. Комплектовать части проживающими в данном регионе фабрично-заводскими рабочими было вовсе запрещено [597] . Все это делалось в целях сокращения влияния революционных настроений на армию.

В 1906 г. последовало разделение запаса на два разряда с тем, чтобы более молодые возраста (от 24 до 31 лет) назначать в полевые войска, а более старые (от 32 до 39 лет) – в резервные и тыловые учреждения. Эта полезная мера при имевшейся дислокации не могла фактически проводиться в жизнь, так как еще более увеличивала перевозки запасных при мобилизации: большинство резервных частей находились в центре страны, а полевые – на границах.

Явно реакционная по своей сути система комплектования войск дополнялась исключительно архаичным и ретроградским призывным законодательством. Призыву в армию как «низкокультурные» не подлежали представители свыше сорока народов Кавказа, Средней Азии и Сибири. Кроме того, правительство к началу войны готово было отменить прием в армию евреев как носителей революционных идей и разлагающего дисциплину типа поведения. Николай II по этому поводу заметил: «Я давно того мнения, что евреи – язва русской армии». Опрос командующих военными округами и высших чинов военного министерства показал, что такое мнение в вооруженных силах является превалирующим [598] .

Надо сказать, что довоенное российское законодательство о воинской повинности не предусматривало значительного напряжения в использовании людских ресурсов, поскольку длительной войны не ожидалось. Поэтому царское правительство позволяло себе пренебрегать целыми категориями граждан. Призыву по мобилизации подлежали 22 возраста (в Германии – 26), существовала масса льготных категорий по семейному положению, состоянию здоровья и образовательному уровню. При этом возрастной принцип мобилизации, уже широко практиковавшийся в европейских армиях, в России был вторичен – например, запасной 38-летнего возраста призыва 1897 г. подлежал мобилизации раньше 20-летнего ратника 1-го разряда, не имевшего опыта военной службы. В этом нельзя не усмотреть пережиток рекрутчины, нацеленной на создание профессиональной, а не массовой армии.

В довоенный период в ратники ополчения отчислялись три категории льготников по семейному положению. Ежегодно льготами пользовались в среднем 48 % призывников, причем 24 % из них не подлежали отправке в боевые части и в случае войны. При этом единственные сыновья или единственные кормильцы (льготники 1-го разряда) автоматически зачислялись в ратники 2-го разряда, не подлежавшие призыву в действующую армию даже в военное время. Остальные категории льготников (вторые сыновья, младшие братья уже призванных и т. д.), если не попадали в армию по жребию, относились к ратникам 1-го разряда. Сюда же включались и запасные, достигшие 39-летнего возраста (до 43 лет). Ратники ополчения 1-го разряда могли быть призваны в действующую армию в случае войны. Однако учет в управлениях уездных воинских начальников велся в данном случае лишь запасным и ратникам 1-го разряда четырех младших возрастов. Считалось, что мобилизация более старших категорий не потребуется.

Другим коренным недостатком была существовавшая до 1909 г. крайняя пестрота в организации армии – наследие длившихся десятилетиями стихийных преобразований. Полки содержались в составе от 2 до 4 батальонов, батальоны – от 4 до 10 рот, роты имелись одиннадцати разных составов. В артиллерии существовали отдельные батареи, а также бригады 5—9-батарейного состава, в связи с чем количество артиллерий в полевых пехотных дивизиях колебалось в военное время от 48 до 72 орудий и в резервных – от 32 до 48 орудий. Отсюда и корпуса были весьма разнообразны по своему составу – от 16 до 68 батальонов, от 56 до 168 орудий и от 0 до 56 сотен и эскадронов. При недостаточном, по сравнению с европейскими армиями, состоянии пехоты развитие технических войск отставало от них катастрофически. Совершенно неприемлемым было оснащение войск тяжелой артиллерией и инженерными средствами.

Наличие во внутренних округах в основном только слабых резервных войск в значительной мере затрудняло царизму привлечение армии к выполнению полицейских функций. Для этого приходилось командировать полевые войска из приграничных округов. Наконец, содержание значительной части пехоты и конницы в западных («нерусских») губерниях (причем большинство частей имели усиленный состав) значительно увеличивало там закупки продовольствия и фуража, что, несомненно, наносило определенный ущерб исконно русским.

Работы по подготовке коренной организационной реформы стали вестись в Генеральном штабе сразу же после окончания Русско-японской войны. Идейными вдохновителями реформы стали военный министр А.Ф. Редигер, начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын и обер-квартирмейстер Генерального штаба полковник (позднее – генерал-майор) Ю.Н. Данилов. Однако с увольнением первых двух в 1908 и 1909 гг. и последовавшим в 1908 г. подчинением начальника Генерального штаба военному министру воплощение реформы в жизнь легло на плечи нового министра В.А. Сухомлинова, что позже дало ему основание нескромно назвать себя «кузнецом, кующим меч» [599] . Ему достались все лавры и вся критика за произведенные изменения, а сама реформа приобрела наименование «сухомлиновской», до последнего времени характеризуемая в исторической литературе как «необдуманная», «легкомысленная» и даже «спазматическая» [600] . На деле до самого начала войны содержательную сторону всех военных преобразований определял обер-квартирмейстер Генерального штаба Ю.Н. Данилов – человек высокообразованный, педантичный, «крайне молчаливый», которого трудно было упрекнуть в легкомыслии.

Вообще, по мнению некоторых современников, именно генерал Данилов (которого нередко оценивали диаметрально противоположно [601] ) в последние предвоенные годы стоял во главе стратегического планирования будущей войны. Начальники же ГУГШ (Е.А. Гернгросс, Я.Г. Жилинский, Н.Н. Янушкевич), ставшие при В.А. Сухомлинове, по словам бывшего профессора Академии Генштаба генерал-майора Б.В. Геруа, «простой канцелярской единицей», «мелькали как метеоры, не оставляя в памяти никакого следа» [602] . Служебные интересы Данилова и Сухомлинова, очевидно, серьезно не пересекались, судя по тому, что последний ни разу даже не упомянул Данилова в своих мемуарах.