Чтение онлайн

Самый сильный контраст наблюдается в области религии. В принципе и Августу и Константину было присуще специфически римское традиционное переплетение политики и религии. После потрясений гражданских войн Август видел свою задачу в систематической реставрации религии; благочестие стало центральным элементом; обновление разрушенных храмов и святынь, реорганизация жреческих коллегий, возрождение древних культов, строительство новых религиозных зданий — все это служило для выражения преемственности в рамках новой государственной системы. То, что настоящего долгосрочного возрождения древних римских культов добиться было невозможно, не принималось во внимание. На тот же момент эта внешняя формальная реставрация удалась. Благоразумную сдержанность Август проявил при принятии культа правителя и в отношении многочисленных, регионально и социально различных форм почитания принцепса, которое все больше превращалось в выражение политической лояльности. В остальном же при Августе сохранилась традиционная римская толерантность по отношению к чужим культам.

Эта толерантность в конце концов привела к плюрализму начала правления Константина, поворот которого к христианской церкви, правда, привел также к непомерному ее возвышению и прямому вмешательству императора в вопросы веры. После более двух с половиной десятилетий гонений или в крайнем случае временного невнимания к христианству со стороны Римского государства наступила тесная связь с христианской церковью того государства, которое казнило Иисуса и так долго наказывало христиан смертной казнью только за их принадлежность к этой религии. Однако для императора, как и для всей империи, христианская церковь константиновского времени была совсем не стабилизирующим элементом; из-за своих внутренних конфликтов она, наоборот, стала бременем для поздней Римской империи.

Легитимация и утверждение власти у Августа и Константина осуществлялись совершенно разными способами. Если Август начинал как наследник и мститель Цезаря, то после окончания борьбы за власть он претендовал только на положение принцепса и утверждал, что своим выдающимся влиянием он обязан только своему авторитету, который завоевал благодаря своим несравнимым достижениям во благо Римского государства. Его усилия при создании видимости ограниченной длительности своего правления в соответствии нормами поздней Республики скрывали коренное изменение государственного строя. Поэтому наследование могло готовиться только втайне; таким способом сначала нельзя было еще гарантировать преемственность новой системы.

Константин своим возвышением тоже был обязан престижу отца, он тоже сначала вошел в существующее политическое силовое поле. Однако с поворотом к христианству и после своего триумфа над Лицинием он достиг трансцендентного возвышения императорской власти. В рамках христианских перспектив он мог теперь утверждать о своей божественной миссии, как он это выразил в своем послании к жителям Востока; «Мою службу потребовал Бог, который посчитал, что я способен выполнить его волю. Так я начал у британского моря в странах, где по законам природы заходит солнце. Побуждаемый божественной силой, я рассеял ужас, который давил на всех, чтобы род человеческий, наставленный моей службой, вернулся к послушанию законам, чтобы под руководством Бога расширилась вера» (Евсевий «Жизнь Константина»).

Такое самопонимание требовало дистанции, напрашивалось превращение правителя в «символическую маску» (Р.Л’Оранж), оно требовало также отказа от той конкретной индивидуальности принцепса, которая делала возможной идентификацию с Августом и его преемниками. Орудию Бога никто не мог помешать подготовить наследование, и даже само решение, которое выбрал Константин — разделение империи на сферы власти сыновей и других представителей династии, — было санкционировано его положением.

С помощью краткого сравнения августовских и константиновских структур Римской империи можно обрисовать ее своеобразие. Эта империя ко времени своего окончательного образования в течение 1 и 2 вв. н.э. была необычайно дифференцированной политической формацией, дифференцированной как относительно многообразия ее составных частей, так и относительно правового положения и социального расслоения ее подданных. Во времена расцвета Римской империи не было стремления к систематическому нивелированию; не полная унификация, а наоборот, координация образовавшихся элементов и организмов была всегда основной целью правителей.

Средством власти этой империи были легионы, флот и вспомогательные формирования. Этот относительно скромный военный потенциал выполнял свою задачу в консолидированных отношениях и при наличии относительно небольших штабов в провинциях. Империя могла положиться прежде всего на местные ведущие слои, на общность интересов, которая не была ограничена только тонким высшим слоем, но охватывала социальных выдвиженцев, активные круги в экономике и торговле, а также представителей вспомогательных групп. Идентификация городских единиц самоуправления с империей позволяла государственной власти сконцентрироваться на главных секторах: на военном деле, гарантии внутреннего порядка, на налогообложении и юрисдикции и таким образом разгрузить себя от многочисленных частных проблем.

Мобилизация и сосредоточение регионального потенциала удались так успешно прежде всего потому, что империя с самого начала, с одной стороны, с большой долей толерантности охраняла местные права, религии и традиции, с другой, еще давно начала с интенсивного идеологического влияния на своих подданных, что в конце концов привело к конструктивному вкладу широких кругов в эту формацию. Принятие империи в 1 и 2 вв. н.э. глубоко укоренилось: она пережила неспособных правителей и опасных узурпаторов и выдержала большие испытания на прочность при образовании отдельных империй в 3 в.н.э.

Но нельзя умалчивать об отрицательном балансе: Римская империя 1 и 2 вв. н.э. знала военные и политические акты насилия, видела профилактический разгром неконтролируемых центров образования власти внутри и за границами, пережила жестокость при подавлении восставших. Многие неприятные, а иногда и отталкивающие черты римской цивилизации отрицать нельзя. Между тем в настоящее время существует и совершенно необоснованная критика: можно констатировать, что Римская империя не устранила рабство, не помогала женщинам эмансипироваться, не следовала экологическим программам и экономическим общественным теориям. Со всеми этими и другими анахроническими требованиями в абсолют возводится собственное сознание и, наоборот, полностью не учитывается сознание современников империи.

Вопреки известным слабостям и уязвимым местам нельзя закрывать глаза на достижения империи. Совсем немаловажно, что Римская империя при принципате при жизни многих поколений стремилась обеспечить внутренний мир даже в районах напряженности. То, что Рим, например на Ближнем Востоке, действовал менее успешно, чем великие державы нового времени, не является решающим. Во всяком случае от оборонительных усилий империи гораздо больше выигрывали окраинные земли и пограничные провинции, чем Рим и Италия. Если даже внутренние провинции в течение 1 и 2 вв. н.э. в редких случаях втягивались в гражданские войны, то они, как правило, страдали от них меньше, чем от последствий региональной борьбы за власть.

Кроме того, нельзя недооценивать позитивное воздействие гарантированных внутри империи стабильности и безопасности путей сообщения, защиту собственности консолидированными рамочными условиями и относительную стабильность валюты. Римской рациональностью объясняется то, что имперские инициативы находили свое выражение в первую очередь не в монументах политических или религиозных иллюзий, как в других великих империях, а в бытовых постройках различного вида, в водопроводах, гаванях, мостах, дорогах, которые улучшали условия жизни широких кругов населения.

Практическая выгода, общественное благо империи шли на пользу прежде всего римлянам и италикам. Граждане Рима и Италии получили выгоду от огромных военных трофеев из Египта, Ближнего Востока и Дакии, от крупного строительства, денежных пожертвований и игр. За ублажение, деполитизацию и поддержание этих слоев расплачивались противники и покоренные Римом. Но империя при принципате не была статическим образованием; особенности политической системы привели к серьезным внутренним изменениям, к которым относится смена в составе ведущего слоя, а также гражданско-правовое приравнивание почти всех свободных жителей империи к началу 4 в.н.э. То, что этим была принесена в жертву новой системе римская республиканская традиция, совершенно очевидно.