Чтение онлайн

Тем не менее епископам Гидацию Эмеритскому, Ифацию Оссонабскому, Бриттону Трирскому и Руфу Метцкому была предоставлена возможность возбудить процесс, который мог закончиться только смертным приговором. Даже решительный протест Амброзия Миланского и Мартина Турского ничего не изменил. Присцилиан, два клирика, один поэт и вдова учителя риторики в начале 385 г.н.э. были подвергнуты пыткам в Трире и приговорены к смертной казни преторианским префектом Эводием. Последовали другие процессы, но присцилианизм еще долго продолжал существовать в Испании и Португалии, останки Присцилиана были похищены и перевезены в Испанию.

Если здесь Амброзий не смог одержать верх, то в 390 г.н.э. он добился полного подчинения императора.

Когда его войска после убийства по приказу императора одного командира в Фессалониках устроили кровавую бойню, Амброзий потребовал от Феодосия публичного церковного покаяния. И как он сообщает в своей речи в память умершего императора, тот «сложил с себя все царские регалии, которые обычно носил, публично оплакал в церкви свои грехи и со стенаниями и слезами молил о прощении. Чего стыдятся обычные люди, император не постыдился: он произвел публичное покаяние». После этого нельзя удивляться, что Феодосий в 391—392 гг. н.э. запретил староверам все жертвоприношения, гадание по внутренностям объявил оскорблением величества и наложил арест на староверческие культовые места. В 393 г.н.э. были запрещены Олимпийские игры, а три года спустя Элевсинские мистерии.

Выяснения теологических позиций в догматических спорах, борьба с еретиками и ликвидация последних институтов старых культов в 4 в.н.э. усилили взаимодействие христианской церкви и государства. Однако началось явное противодействие связи церкви с мирской жизнью. Оно достигло кульминации в донатистском споре, в появлении отшельников и монахов, а также в классическом произведении Августина «О граде Божьем».

Аскеза, воспитание добродетели постами и половым воздержанием практиковались еще греческими философами, в иудействе, но также и мистерийных религиях. И в христианстве с самого начала были группы, которые с помощью аскезы готовились к предполагаемому концу света или хотели отмежеваться от секуляризированной практики остальных христиан. Но эти радикальные христиане сначала оставались внутри общин. Приблизительно с 300 г.н.э. сначала в Египте отдельные люди начали удаляться в пустыню, произошло категорическое отмежевание от общин и изоляция по религиозным причинам.

Первой конкретной фигурой был Антоний (ум. в 356 г.н.э.), который стал великим примером для отшельников и святым чудотворцем. В «Изречении отцов» Антоний пишет следующее: «Тот, кто живет в келье в пустыне, избавлен от трех соблазнов: соблазна слуха, соблазна речи и соблазна зрения; ему остается только одна борьба — борьба с собственной похотью».

Для Антония и его последователей была типичной уединенность жизни, хотя скоро в пустыне появились бродячие группы таких отшельников. Первоначально слово monachos обозначало «живущий один», современное понимание это слово приобрело только при Пахомии. Вероятно, он был первым, кто организовал в первой половине 4 в.н.э. монастырскую жизнь. Пахомий, как и Антоний, начал отшельником; вскоре он стал центром маленькой общины. Эта община в конце концов отделила от мира стеной место своего пребывания, и Пахомий начал организовывать совместное проживание. Аскеза, бедность, молитвы и работа были устоями жизни каждого человека в этом микрокосмосе. К этому добавлялось послушание отцу, как сначала назывался руководитель общины, вскоре был введен строгий распорядок дня, а потом единая одежда — простая ряса и капюшон.

Пахомием был создан первый монашеский устав, написанный первоначально на коптском языке и позже переведенный на греческий, а в 404 г.н.э. Иеронимом на латинский. Поступление в монастырь было определено Пахомием так: «Если кто-то подходит к воротам монастыря с желанием отказаться от мира и присоединиться к братии, то ему не должно разрешаться войти; сначала нужно оповестить отца монастыря. Потом он должен несколько дней стоять у ворот, и его нужно научить «Отче наш» и стольким псалмам, сколько он может запомнить; и он должен дать доказательства: что он не совершил ничего неправедного и не ушел в мирские заботы, что он не находится в чьей-либо власти и может отречься от родителей и презреть собственность. И если они увидят, что он выполнил эти требования, его следует ознакомить с остальными правилами монастыря: что он должен делать, кому прислуживать на собрании всех братьев или в доме, которому он будет поручен, или прислуживать за столом. Ознакомленный и подготовленный к добрым делам, он может присоединиться к братии. После этого ему разрешат снять мирскую одежду и надеть монашеское одеяние» (Иероним, «Правила Пахомия», 49).

Монастыри быстро распространились, в Египте насчитывались тысячи монахов; возникли женские монастыри, первым из которых руководила сестра Пахомия. Движение быстро охватило Сирию и Палестину с местом сосредоточения в Вифлееме и Иерусалиме, а потом и в Малой Азии. На Западе новую форму жизни проповедовал Афанасий, однако резонанс был там невелик. Только отдельные люди последовали новому идеалу, к кругу сторонников таких новшеств и тенденций второй половины 4 в.н.э. принадлежал святой Мартин Турский. Первые большие монастыри на Западе появились только в начале 5 в.н.э. в Лерене, у Канн и в Марселе; в 529 г.н.э. на Монте Кассино был построен монастырь бенедиктинцев, устав которого стал основой средневекового монашества в Европе.

Важнейшее духовное преодоление этого мира представлено в произведении Августина «О граде Божьем». Августин написал свой историко-философский труд между 412 и 426 гг. н.э. после взятия Рима Аларихом и во время крушения римского господства на Западе. Христианские римляне были глубоко потрясены этой катастрофой, в конце они полностью отождествили себя с политической формацией Рима и с «вечным Римом», который теперь стал вечным христианским Римом. Само собой разумеется, староверы видели причину катастрофы в христианах и в отказе руководителей государства от старых богов. По-видимому, христианам оставалась только одна возможность, которую изложил Орозий в своем историческом труде, а именно придать катастрофе как бы относительный характер.

Августин хотел вместо этого освободить верующих от их связи с Римом и падение Рима интерпретировать как испытание во времени, которое для христиан было несущественным по сравнению с их отношением к Богу. Наряду с такими мыслями в качестве антитезы староверческому пониманию истории и времени, как периодическом круговом движении циклов, противопоставлялся «прямой путь», который указал Христос. То есть история рассматривалась с точки зрения христианской религии, апологетически защищался град Божий от тех, кто по-прежнему придерживался старых богов и ценностей.

К фундаментальным принципам упорядочения истории Августин относил метафизическую противоположность между градом Божиим и земным градом: «Хотя на земле живут многочисленные и большие народы с различными нравами и обычаями, есть только два вида человеческого сообщества, которые по нашему Священному Писанию мы можем назвать двумя градами. Один состоит из людей, живущих плотью, другой из тех, кто живет духом...» Каждый из этих градов стремится к совершенно разному виду мира: «Когда такой небесный град паломничает по земле, он из всех народов приглашает своих граждан и из всех языков собирает себе паломническую общину. Он не спрашивает о различии в обычаях, законах и установлениях, на которых основан земной шар, ничего не отклоняет и не отвергает, скорее сохраняет и соблюдает, пусть это будет разным у разных народов, потому что все служит одной и той же цели. Только это не может помешать религии, которая учит почитать одного всевышнего и истинного Бога».

Между тем этот земной шар обладает ограниченной и относительной ценностью, главным является небесный мир: «Так как наивысшее благо града Божиего есть вечный и совершенный мир, не мир, который смертные проходят между жизнью и смертью, а которым наслаждаются бессмертные, освобожденные от всех мук. Кто может отрицать, что эта жизнь является самой счастливой, кто может оспаривать, что в сравнении с ним жизнь, которую мы здесь ведем, пусть даже она изобилует богатством души, тела и имущества, не является ничем иным, как жалкой нищетой? Однако того, кто правильно распорядился своей настоящей жизнью и настроился на ту жизнь, которую он страстно любит и на которую в твердой вере надеется, можно назвать счастливым, правда, больше и в надежде на потусторонний мир, чем на посюсторонний».

Из такого общего взгляда Августина исходит и его специфический идеал правителя; «Мы считаем многих христианских императоров счастливыми не потому, что они дольше правили или умерли тихой смертью и оставили власть своим сыновьям, или потому, что они повергли врагов государства и подавили восстания. Такие и другие дары и утешения в этой полной забот жизни могут получить и почитатели демона, которые не принимают участия в небесном царстве; божье милосердие решает так, чтобы верующие в него не жаждали земных благ. Но счастливыми мы называем их, если они справедливо царствуют, если они, несмотря на льстивые речи, не загордятся и не забывают, что они люди, если они ставят свою власть на службу своему величию и распространяют почитание Бога, если они боятся Бога, любят его и почитают, если они больше всего любят то царство, где им не нужно бояться никакого соправителя... Таких христианских правителей мы называем счастливыми, пока только в надежде, что произойдет то, что мы ожидаем» (Августин «О граде Божием», 14, 19,5).