Чтение онлайн

Традиция передает только положительные черты принципата Траяна, а катастрофы последних лет правления либо умалчивает, либо оправдывает. Эти катастрофы непостижимы именно потому, что Траян благодаря опыту своего отца и своей собственной карьере был тесно связан с миром римского Востока и не мог недооценивать трудности и последствия парфянской воины, не мог он недооценивать и стоящие там почти неразрешаемые проблемы обеспечения и подвоза, а также вполне предсказуемую реакцию евреев.

Последствия катастрофы парфянской войны и развязанных ею восстаний еврейской диаспоры не могли быть быстро устранены, возможности империи исчерпались, средства от огромных трофеев дакской войны, которые следовало употребить на экономическое укрепление империи, были растрачены на традиционные популистские меры и на ненужную военную авантюру. Траян до самого последнего часа всеми любимый, умер в нужный момент, когда непосредственные последствия уже нельзя было не заметить, как и элементарный факт, что время широкомасштабных наступлений миновало. Не изменили этого более поздние походы на Восток при Марке Аврелии, Северах, солдатских императорах или Юлиане Отступнике.

Римская империя при Адриане(117—138 гг. н.э.) и Антонине Пие (138—161 гг. н.э.)

Что происходило в покоях Траяна в Селинунте в Киликии в его смертный час, точно установить нельзя. 9 августа 117 г.н.э. в сирийской Антиохии было объявлено об усыновлении Адриана II, то есть на второй день после смерти Траяна, которая наступила 8 августа. Можно только сказать, что собравшиеся вокруг умирающего люди, а именно его жена Плотина, теща Адриана Матидия и префект гвардии Аттиан умело и решительно обеспечили наследование Адриана. Доказательств в пользу усыновления нет, как и нет доказательств противного. Но какое-то сомнение остается, потому что единственный, не связанный с Адрианом свидетель последнего часа Траяна, его камердинер, внезапно исчез через три дня после смерти своего хозяина. Подозрение падает прежде всего на префекта гвардии Аттиана, потому что он потом отличился как специалист по устранению потенциальных противников.

Новый принцепс Публий Элий Адриан родился в 76 г.н.э. Как и Траян, он происходил из семьи, которая жила в старой римской провинции Италика недалеко от Севильи. Когда ему было десять лет, он потерял отца. Опекунство принял на себя Траян и уже упомянутый Ацилий Аттиан. Траян взял мальчика в Рим, где тот воспитывался и в полной мере воспринял все области греческой культуры и превратился в настоящего гречонка. Для значения греческого культурного влияния в домициановском Риме вряд ли можно найти более наглядный пример, чем воздействие всего греческого на молодого, умного и чувствительного римлянина из Испании. Приблизительно с 95 г.н.э. Адриан был трибуном различных легионов в Мезии и Верхней Германии. Несмотря на покровительство, Траян никогда не испытывал симпатии к своему подопечному. Между ними сохранялись натянутые отношения, и потребовалось решительное вмешательство Плотины, чтобы Траян дал согласие на брак Адриана с Сабиной, внучкой сестры Траяна Марцианы.

Однако для крайне честолюбивого молодого человека не все пути были гладкими. В 101 г.н.э., будучи квестором, он вызвал всеобщее веселье в римском сенате своей неухоженной лагерной латынью. Во время Первой Дакской войны находился в лагере Траяна. Как ведущий протоколы сената, он ознакомился с тайнами и реалиями сенаторской политики Траяна, у которого был доверенным референтом. Во время Второй Дакской войны Адриан успешно командовал легионом, стоящим в Бонне, Первым легионом Минервы. После этого, как уже было сказано, он являлся наместником провинции Нижняя Паннония, его задачей была борьба с племенами, живущими в долине Тисы. Год спустя, в 108 г.н.э. он, наконец, получил свое первое консульство.

В последующее время несколько раз делал наброски речей Траяна к Сенату. Он стал не только членом многочисленных жреческих коллегий, но и единственным римским частным лицом того времени, ставшим архонтом в Афинах. В 113 г.н.э. он вместе с Траяном отправился на парфянскую войну, а с 117 г.н.э. в качестве наместника Сирии обеспечивал охрану возвращающихся войск и военной базы наступающей армии. Жизнь Адриана за 41 год до его прихода к власти вкратце изложена в Афинской надписи. Благодаря своему военному опыту, зрелости и родству с Траяном, он был, конечно, одним из самых подходящих кандидатов на наследование, но не был единственным. Несмотря на протекцию, Траян мог предполагать, что Адриан не будет действовать в его духе. Возможно, в этом и заключается мотив буквально в последний час объявленного или вообще не объявленного усыновления.

Уже скоро выяснилось, что начался новый курс, который осуществлялся с большой решительностью. Правда, сначала Адриан соблюдал все формальности. В своем обращении к сенату он попросил его с должным пониманием отнестись к тому, что войско преждевременно провозгласило его правителем и объяснил это тем, что государство не могло оставаться без принцепса. Чтобы сделать свершившийся факт удобоваримым для сенаторов, были возобновлены сенаторские привилегии, прежде всего сословная юрисдикция. Удвоенный денежный подарок укрепил связь с армией. Подобно триумфу Германика в 17 г.н.э., который ознаменовал окончание наступления в северо-западной Германии, был отпразднован триумф покойного Траяна над парфянами. Место усопшего правителя занимало его изображение. Со всеми почестями прошло и погребение Траяна, когда его прах в золотой урне был похоронен в цоколе колонны Траяна.

Рис. Адриан.

Но гораздо важнее этих последних почестей были решения конкретных политических и военных вопросов. Тлеющее восстание на Ближнем Востоке и бесспорное крушение римского владычества во вновь занятых провинциях вынуждали Адриана к неотложным действиям. И здесь фактически не могло быть и речи о преемственности или продолжении политики Траяна. Месопотамия была сдана, последние римские гарнизоны отозваны, парфянский царь удовлетворился царством Эдесса в Северной Месопотамии. Даже Армения потребовала суверенитета вместо прежнего статуса клиентельного государства. Провинция Армения снова рухнула. Решения Адриана соответствовали трезвой оценке римских сил и положения на Востоке, а также реалистическому взвешиванию возможтей и положения империи вообще. Он учитывал не только усталость войска и опасное разрушение тыла против парфян из-за восстаний, но и полное истощение потенциала и резервов.

Выводы, которые сделал Адриан из этого очевидного кризиса, были такими далеко идущими, что он даже подумывал об отказе от Дакии. Последствия этих решений и спешка, с которой они были осуществлены, неизвестны, но должны были привести к внутренним конфликтам, потому что сторонники наступательной и экспансионистсткой политики Траяна, военачальники и друзья покойного принцепса, которые руководили наступлением, теперь разочаровались и озлобились, для них Адриан был предателем политики Траяна. Теперь они потеряли свои компетенции и влияние, в частности, опасный Лузий Квиет. Здесь крылся зародыш так называемого заговора четырех консуляров.

Впрочем, эти военачальники Траяна правильно оценивали масштаб переломного момента, как бы новый принцепс ни демонстрировал свою преданность приемному отцу и свою связь с армией. Так как эти люди знали Адриана уже много лет и довольно часто приходили в раздражение от этой противоречивой личности, от человека, который, несмотря на свой военный опыт, всегда оставался интеллектуальным чужаком среди верхушки военного руководства Траяна. Военно-политическая смена курса именно здесь, как никогда раньше в истории принципата, обусловливалась необычайными особенностями личности нового принцепса Адриана.

Адриан был противоречивой личностью, высокообразованным, чувствительным, вечно неспокойным, постоянно ищущим новых впечатлений человеком. Он кажется несравненно более живым, но также и более впечатлительным и нервозным человеком, чем Траян. Свою любовь ко всему греческому никогда не скрывал; даже внешне разительно отличался своей бородой философа от гладко выбритого лица воина Траяна. Реставраторские и романтические тенденции своего времени он воспринимал так же безоговорочно, как и архаические тенденции и вычурные формы изображения в обычном римском эклектизме. Принцепс, который написал утерянную сегодня автобиографию, писал приуроченные к случаю стихи, от которых осталось всего лишь несколько строф, имел сугубо личный, ориентированный на древнюю латинскую письменность литературный вкус. Вергилию он предпочитал Энния, Саллюстию — Целия Антипатра, Цицерону — Катона.

Однако наряду с разносторонними духовными интересами он не забывал о жесткости военачальника, а также охотника, который прославил себя тем, что в ливийской пустыне убил льва. По античным понятиям, было неслыханно, чтобы принцепс поднимался на горы, как он это сделал, поднявшись на гору Казия в Сирии и на Этну на Сицилии, чтобы оттуда любоваться закатом солнца. Тертуллиан видел в нем «исследователя всех достопримечательностей»; даже впечатлительные души нового времени чувствовали его притягательность, патетический историк античности Вильгельм Вебер и чуткая французская писательница Маргерит Юрсенар.