Чтение онлайн

Три романа о Кожаном Чулке, написанные Купером в 20-е годы, образуют законченную трилогию. В начале 40-х годов писатель прибавил к ней еще два романа — «Следопыт» и «Зверобой». Эти два романа органично вошли в серию как новые главы жизнеописания героя, «пропущенные» автором в трилогии.

Образ Кожаного Чулка — сложный сплав философских идеалов Просвещения, фольклорных и литературных традиций, характерных особенностей национальной американской истории и современной действительности, осмысленных в личностных нравственно-психологических категориях.

Диалектическая сложность образа Натти Бампо имеет трагическую природу. Вознамерившись предложить современникам нравственный образец, модель Нового Человека, Купер тут же показал его неизбежную обреченность. Трагизм судьбы куперовского героя очень точно подметил Горький, который писал о Кожаном Чулке: «Исследователь лесов и степей „Нового Света“, он проложил в них пути для людей, которые потом осудили его как преступника за то, что он нарушил их корыстные законы, непонятные его чувству свободы».

После семилетнего пребывания в Европе (1826—1833) взгляды Купера на современное состояние американского общества и перспективы его развития существенно, хотя и не радикально, переменились. Перемены эти были связаны как с европейским опытом писателя, так и с переменами в общественно-политической жизни США, вызвавшими определенные сдвиги в общественных нравах.

В 30-е годы в творчестве Купера все резче звучит критика американских нравственных устоев, но одновременно в сознании писателя усиливаются консервативные тенденции. Язвительный и непримиримый критицизм составляет основной пафос сатирических романов «Моникины» и «Дома». Первый из них — аллегорическая сатира, выдержанная совершенно в свифтовском духе и направленная преимущественно против политических нравов буржуазной Америки. Второй роман приближается по своей манере к сатирическим описаниям Диккенса и Теккерея, рисует картину жизни американского общества, каким его застал Купер по возвращении из Европы.

Нарастание консервативных тенденций в сознании Купера легко прослеживается в его публицистических сочинениях этих лет — в «Письме к соотечественникам» и в памфлете «Американский демократ». Свою позицию он сформулировал в одной парадоксальной фразе: «Истинный демократ консервативен: ему, слава богу, есть что защищать».

40-е годы XIX в. были для Купера периодом нового взлета творческой активности. В это время он опубликовал около двух десятков романов и среди них «Следопыт», «Зверобой», «Колония на кратере», «Морские львы», «Два адмирала», трилогия о Литтлпейджах («Чертов палец», «Землемер» и «Краснокожие»). Эти книги с удовольствием читались современниками и не утратили популярности у читателей по сей день. Однако между ранним и поздним творчеством Купера есть существенная разница. В 20-е годы писатель выступал как первооткрыватель и экспериментатор: он ставил новые проблемы, вводил в литературу новые жанры и т. д. Такое новаторство в его позднем творчестве почти отсутствует. Даже лучшее из написанного Купером в 40-е годы грешит вторичностью.

ЗРЕЛЫЙ РОМАНТИЗМ

Хронологические рамки зрелого американского романтизма размыты и условны, как условны границы любого историко-литературного явления. Вехой стал 1837 год. Именно в этом году Соединенные Штаты потряс новый экономический кризис, гораздо более серьезный, чем кризис 1819 г.; президент Джексон передал полномочия Мартину Ван Бюрену, и это было началом конца джексоновской демократии; примерно в то же время в Бостоне возник так называемый трансцендентальный клуб, а в Нью-Йорке — литературно-политическая группа, именовавшая себя «Молодая Америка»; У. Леггет начал издавать «Плейндилер» — один из самых радикальных демократических журналов того времени; О’Салливен приступил к выпуску «Демократического обозрения» («Демократик ревью»), которое полтора десятилетия было ведущим литературно-критическим изданием. В канун 1837 г. Эмерсон опубликовал свое крупнейшее философское сочинение — «Природа», сыгравшее неоценимую роль в эволюции американского романтического сознания; Готорн напечатал «Дважды рассказанные истории»; Эдгар По предложил издателям «Гротески и арабески». Иными словами, события 1836—1837 гг. существенно повлияли на развитие романтической идеологии и эстетики в США, определив специфический характер литературы зрелого романтизма.

Окончание периода значительно менее отчетливо. Кризис романтического сознания и романтической эстетики назревал постепенно. Одни писатели ощутили его раньше, другие — позже. В некоторых регионах романтическая идеология долго еще не сдавала позиций, в других — распад ее был скоротечен. Упадок романтизма приблизительно датируется второй половиной 50-х годов XIX в., по истечении которых в США не появилось более ни одного великого романтического творения.

Литературная жизнь Соединенных Штатов в эпоху зрелого романтизма приобрела живость, динамику, размах, каких не знала прежде. Старшее поколение романтиков еще не ушло со сцены, а уже появились новые имена: Эмерсон, Торо, Уитьер, Лонгфелло, Лоуэлл, Холмс, Готорн, Мелвилл, Уитмен, По, Бичер-Стоу и десятки других, отчасти уже забытых сегодня. Неизмеримо выросло число литературных журналов, среди которых были издания, существенно содействовавшие развитию литературного дела в стране. Но дело, разумеется, не в количестве имен и названий.

Прежде всего отметим окончательное формирование и закрепление некоторых жанров, введенных в американский литературный обиход старшим поколением романтиков. Рассказ, повесть, «морской роман», исторический роман (в его американском варианте) обрели устойчивые эстетические параметры и заняли прочное место в американской литературе. Более того, некоторые из них получили теоретическое обоснование, например теория рассказа, созданная Эдгаром По, или теория романтического исторического повествования у Готорна. В историческом романе стремительно углублялась философская проблематика, интерес смещался к истории нравов.

Принципы «нового историзма» быстро распространились на все виды и жанры литературы, в том числе на поэзию и драму. Характерным примером здесь может служить творчество необыкновенно популярного поэта Г. У. Лонгфелло. В его исторических поэмах («Евангелина», 1847; «Сватовство Майлза Стэндиша», 1858) и «Новоанглийских трагедиях» («Джон Эндикотт» и «Джайлс Кори, фермер из Сэйлема»), над которыми он начал работать в 1856 г., исторические факты как таковые занимают весьма скромное место; история предстает преимущественно со стороны нравов и нравственности, трактуемых в свете этических понятий XIX в., и нередко обретает очертания легенды.

Не менее радикальные преобразования можно наблюдать и в области «морской прозы». Сравнение ранних образцов американского «морского романа» с маринистикой 40-х годов показывает интенсивную демократизацию жанра, в котором обозначается теперь вполне отчетливо социальная дифференциация морской жизни и принципиально иной подход к изображению «морского характера».

Возникла потребность в новых жанрах или жанровых разновидностях. Об этом свидетельствует «Моби Дик» Мелвилла — синтетический роман, с жанровой точки зрения не имеющий прецедента в истории мировой литературы, а также разнообразные повествования, которые можно объединить общим термином «романтическая утопия».

Никогда раньше, если исключить войну памфлетов в конце XVIII в., американская литература не была столь тесно связана с политической жизнью страны. Литературные группировки, как правило, имели ярко выраженную партийную окраску, и сама литературная борьба рассматривалась как один из аспектов борьбы политической.

Сплошь и рядом случалось так, что писатели, бесконечно далекие друг от друга по идейным, философским, эстетическим убеждениям и принципам, неожиданно становились под общие знамена во имя достижения единой социально-политической цели. В качестве показательного примера можно сослаться на аболиционистское течение в американском романтизме. Среди поэтов, гневно выступивших против рабства негров, мы найдем, например, Генри Лонгфелло — почтенного профессора Гарвардского университета, знатока и переводчика европейской классики, популярного лирического поэта. А рядом с ним — Джона Уитьера, фермера, поэта-самоучку, поклонника Бернса, певца новоанглийской деревни и крестьянского труда. В этой же «компании» нам встретится Джеймс Рассел Лоуэлл — бостонский «брамин», возвышенный поэт и язвительный критик. Крупнейшая звезда в этом созвездии — скромная, богобоязненная домохозяйка, обремененная детьми и домашними заботами, Гарриэт Бичер-Стоу. Она была воспитана в строгих традициях пресвитерианской церкви. Ее отец, многочисленные братья, муж, сын — все были священниками. Догматы пуританства, внушенные ей с детства, навсегда остались доминирующим элементом в ее сознании. Уже в ранних статьях, очерках и литературных зарисовках Бичер-Стоу обнаруживаются две тенденции, которые были характерны для всего ее творчества: склонность к морализаторству, к проповеднической наставительности и непреходящий интерес к истории родного края, к жизни, быту и психологии жителей старых новоанглийских поселений. Ее поздние романы и повести — «Сватовство священника» (1859), «Жемчужина острова Орр» (1862), «Олдтаунские старожилы» (1869), «Жители Поганука» (1877) — справедливо относят к школе «местного колорита», в формирование которой она, по всеобщему признанию, внесла существенный вклад.

Сегодня, по прошествии почти полутораста лет, мало кто помнит о ранних очерках и поздних романах Бичер-Стоу. В памяти потомков остался лишь короткий пятилетний период (1851—1856), отданный аболиционистской деятельности. В эти годы были написаны «Хижина дяди Тома» (1851—1852), «Ключ к хижине дяди Тома» (1853) и «Дред, повесть о проклятом болоте» (1856). Из этих сочинений только «Хижина дяди Тома» продолжает и в наши дни волновать и трогать читателя.

Современное литературоведение находит в книге множество недостатков: сентиментальность, проповедь христианской покорности, социальный пацифизм, наивную веру в возможность решить проблему путем нравственного перевоспитания рабовладельцев и работорговцев и т. п. Все это так. Однако слабые стороны романа не могут заглушить его обличительного пафоса, ярко выписанную «живую драматическую действительность» рабства. Писательница представила современникам в конкретных, исполненных реалистической силы образах и сценах весь ужас, всю бесчеловечность рабовладения и, переступая пределы собственных религиозных убеждений, воспела мужество людей, не желающих с ним мириться. В накаленной атмосфере эпохи роман сыграл роль искры в пороховом погребе. Именно это имел в виду Линкольн, когда назвал Бичер-Стоу «маленькой женщиной, из-за которой случилась большая война».