Чтение онлайн

«Поучение» было первым выдающимся памятником той патриотической литературы, которая вступила в идейную борьбу с исторически обусловленным распадом государства, но поводом и примером для работы Мономаха над этим сочинением, как показал М. П. Алексеев, могли послужить рассказы его жены — англосаксонской принцессы Гиты об «Отцовских поучениях» (VIII в.), которые использовались для воспитания королевских детей в Англии. Вводя этот распространенный средневековый жанр в русскую литературу, Владимир Мономах проявил образованность и писательское мастерство, он умело пользовался афоризмами «Псалтири», «Шестоднева», материалами «Изборника» Святослава (1076 г.), содержащего греческие образцы того же жанра — поучения Василия Великого к юношеству, «Слово некоего отца к сыну своему», «Поучение Ксенофонта к сынома своима». Жанр поучения к детям опирался на библейские примеры (поучения в притчах Соломона, в книге Иисуса сына Сирахова) и применялся для создания политических или общественно-нравственных трактатов. В форму поучения к сыну были облечены сочинения императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (X в.), приписывавшийся императору Василию Македонскому «Тестамент» (IX в.). Ко времени Владимира Мономаха жанр поучений становится достоянием димотикийской литературы Византии, отличавшейся демократической направленностью и народным языком. Анонимные поэмы «Спанеа» и «Поучение Соломона своему сыну Ровоаму» (XII в.) на основе библейских реминисценций, народной мудрости и житейского опыта учили читателей правилам поведения, при помощи которых можно было бы снискать себе честь и благополучие.

«Поучение» Мономаха не чуждается бытовых сторон княжеской жизни, но по своему идейному назначению оно снова поднимает этот литературный жанр на уровень государственной политики и в этом отношении оказывается типологически более близким к проблематике старинных поучений к детям, которые писались от лица знаменитых монархов. В «Поучении» Мономаха есть важная особенность, определяющая его национально-историческое своеобразие в европейской истории этого жанра: оно автобиографично и лирично. Оригинальное сочетание нравоучения с княжеской автобиографией позволило Владимиру сделать «Поучение» конкретно-историчным, сблизить требования христианской морали с политическими идеалами русской действительности. Благодаря этому традиционно-условный жанр поучения приобрел у Владимира новые идейно-литературные качества, позволившие ему значительно усилить те тенденции, которые характеризовали предшествующее развитие древнерусской литературы, в особенности летописание.

Летописание XII–XIII вв. по сравнению с «Повестью временных лет», которой обычно начинаются позднейшие летописи, приобретает существенные особенности, отражающие процесс феодального дробления Руси.

Киевское летописание продолжает держаться общегосударственных традиций и обращаться к идеалам уже утраченного единства и могущества Руси. В нем по-прежнему много места уделяется военным событиям, борьбе князей, обороне Руси от половцев. В составе летописи окончательно складывается жанр исторической повести, представленной тремя типами: жизнеописания князей (повесть об Изяславе), повести о феодальных преступлениях (повесть об убийстве Андрея Боголюбского), воинские повести (повесть о походе Игоря на половцев, 1185 г.).

Галицко-волынская летопись отражает наметившееся здесь укрепление княжеской власти. Летопись начинает превращаться в великолепные жизнеописания князей. Образцом литературного искусства летописца может служить посмертная похвала князю Роману, который «устремил бо ся бяше на поганыя, яко и лев, сердит же бысть, яко и рысь, и губяше, яко и коркодил». Сын его Даниил, получивший королевскую корону от римского папы, изображается как блестящий рыцарь, мудрый правитель и враг бояр. Народ идет к нему, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце», он князь «богом данный», ему поют «песнь славну». Галицко-волынская летопись с открывающей ее «Повестью временных лет» была использована польским историографом Яном Длугошем (XV в.).

Владимирское летописание было проникнуто высокими идеями новой государственности, зарождавшейся на северо-восточной окраине бывшей Киевской Руси. Оно отражало политическую и военную борьбу великих князей Андрея Боголюбского, а затем его брата Всеволода Большое Гнездо (внуков Владимира Мономаха) за гегемонию над остальными княжествами. В роскошно отстроенный Владимир «самовластец» Андрей стремился перенести политические традиции и славу древней Русской земли, перевез ее реликвию — византийскую икону (названную Владимирской Богоматерью), а в 1169 г. его войска разгромили ослабевший Киев. Во Владимиро-Суздальском княжестве с середины XII в. стали складываться идеологические и литературные явления, которые в дальнейшем в Московской Руси повлияли на формирование русской литературы. Летопись прославляет своих князей за государственную мудрость, ратные подвиги, религиозное благочестие. Сильная княжеская власть выступает в ореоле святости. Стиль летописания приобретает риторическую церковно-книжную окраску, в летопись включаются многие библейские цитаты, поучительные рассуждения, используются приемы агиографии.

Новгородское летописание обосабливается после освобождения Новгорода (1136) от власти киевских князей. Отражая внутренние интересы боярско-купеческой республики, Новгородская летопись усиливает и ранее ей свойственный документально-деловой характер. Она заполняется точными и краткими сведениями о борьбе веча с князьями и посадниками, о столкновениях разных слоев горожан (бояр с «меншими людьми»), о ценах на хлеб, о скотоводстве, о стихийных бедствиях. Язык Новгородской летописи близок к языку деловой переписки и к живой речи. Новгород усиливает свои связи и с европейскими городами, и с Византией, куда в 1200 г. отправляется Добрыня Ядрейкович, составивший «Сказание мест святых о Цареграде». В летопись заносится «Повесть о взятии Царь-града крестоносцами в 1204 г.», в которой описываются византийские династические раздоры и разгром города с его огромными культурными ценностями западноевропейским рыцарством.

Общегосударственные идеологические тенденции яснее всего проявились в таких литературных памятниках эпохи феодальной раздробленности, которые были значительно менее, чем летописание, связаны с придворной жизнью самостоятельных княжеств. Таковы были хождения и торжественные проповеди. С начала XII в. в русской литературе появляется жанр хождений — описаний паломничества в Святую землю (Палестину), — распространенный в европейских литературах. В «Хождении» игумена Даниила (1106–1108) рассказывается, как автор был приветливо принят иерусалимским королем-крестоносцем Балдуином I. Даниил выступал как представитель государства, он называл себя игуменом «Русской земли», поставил на пасху «кандило» на гробе господнем «от вся» Руськыя земля».

Торжественная проповедь в новых исторических условиях продолжала развивать традиции византийского и древнерусского витийства. Однако если в Византии XI–XII вв. этот вид хвалебного словесного искусства большей частью приобрел формально-церковный характер, то на Руси он по-прежнему был одухотворен высоким религиозным пафосом и сохранял общелитературное значение. Проповедник Климент Смолятич в «Послании» к пресвитеру Фоме отклонял упрек последнего, что он пишет «от Омира [Гомера], и от Аристотеля, и от Платона», и отстаивал право писателя на символическое толкование Библии. Еще большее развитие получила эта традиция старых византийских экзегетов в трудах епископа Кирилла Туровского, которого на Руси считали «другим Златоустом». «Слова» и гимнографические сочинения Кирилла отличались поэтической настроенностью, изобиловали аллегорическими уподоблениями, метафорами, драматическими диалогами. Сочинения Кирилла включались в переводные сборники «Златоуст» и «Торжественник» как равноценные с лучшими образцами древневизантийской проповеднической литературы.

Итоги развития словесной художественной культуры Киевской Руси нашли свое лучшее воплощение в «Слове о полку Игореве». «Слово» было создано неизвестным нам автором, по-видимому, между 1185 и 1187 гг.; темой его послужил поход на половцев новгород-северского князя Игоря с его родственниками (сыном Владимиром, братом Всеволодом, племянником Святославом), которые будто бы стремились своими малыми силами и вопреки воле их двоюродного брата и сюзерена великого князя киевского Святослава Всеволодовича отвоевать у византийцев Тмутаракань, ранее принадлежавшую их деду Олегу Святославичу (по прозвищу «Гориславич»). Внезапный разгром княжеской группы Игоря и первое в русской истории одновременное пленение четырех князей половцами оказались ярким примером военно-политической неудачи, вызванной слабостью власти киевского князя и возросшими тенденциями феодального сепаратизма даже среди таких третьестепенных князей, какими были Игорь и его союзники.

Идейным смыслом «Слова», по определению К. Маркса, был «призыв русских князей к единению как раз перед нашествием собственно монгольских полчищ» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 29, с. 16). Этот страстный призыв «Слова» не имел, как известно, непосредственных политических последствий, так как он не соответствовал основным тенденциям развития феодального общества в XII–XIII вв. Принцип единства княжеского рода как основы государственного правления ушел в прошлое, хотя связанная с ним идеология и символика сохранялись в патриотической литературной и фольклорной традициях. «Слово о полку Игореве» исходило из идеалов некогда единой Киевской Руси, которые в этот период, в особенности после разгрома Киева в 1169 г. войсками князя Андрея Боголюбского и ряда других князей, приобрели утопический характер. В свете этих идеалов в «Слове» гиперболизировался киевский князь Святослав («грозный, великий»), в действительности один из второстепенных князей эпохи. Остальные князья, уже не первое поколение боровшиеся за киевское наследие и привыкшие военной силой, а нередко при помощи половцев вырывать друг у друга киевский престол, призывались к объединению огромных военных сил для выступления против половецких войск, в действительности в это время не столь значительных и тоже разобщенных противоречиями между ханами Кончаком и Гзаком.

Великий княже Всеволоде!

Не мыслишь ты прелетети издалеча

Отня злата стола поблюсти?

Ты бо можеши Волгу веслы раскропити,

А Дон шеломы выльяти!

Так обращался автор к Всеволоду Суздальскому, Ярославу Галицкому, Роману Волынскому, превосходившим по своему могуществу Святослава Киевского, а также к другим отдаленным князьям, предлагая им «поблюсти» Киев, выступить за южнорусские княжества — «за землю Русскую, за раны Игоревы», не замечая того, что между их княжествами существовали глубокие противоречия, возрастали тенденции объединения русских земель вокруг собственных центров, а также проявлялась незаинтересованность в усилении Киева и собственно Руси (Среднего Поднепровья).