История второй русской революции
Шрифт:
Третья бумага, составленная Станкевичем и подписанная Керенским [134] , была отправлена со Станкевичем в совет комиссаров. Вдогонку, в 6 часов вечера, Керенский для верности послал еще телеграмму «Вик-желю» о том, что предложение о перемирии сделано. О настроении Керенского после совещания свидетельствует Вендзягольский, которого Керенский вызвал, чтобы еще раз справиться о возможности прихода 17-го корпуса и польских войск, о которых Савинков говорил с его слов на совещании. Вендзягольский получил письменное приглашение «ехать в польский корпус». Вдруг Керенский схватывается за голову и кричит: «Да не пойдут поляки; я знаю, что не пойдут». «Думаю, — замечает Вендзягольский, — за вас наверняка — нет. За Польшу, которая связана с будущим России, — пожалуй». И затем прибавляет позднейшую справку: «На этот раз министр был прав. Поляки не пошли. Хороший генерал Довбор-Мусницкий оказался слепым политиком». — После этого a parte [135] Вендзягольский продолжает описание: «Керенский ложится, закрывает лицо руками. Чувствуется внутренняя слабость человека». Становится жалко. По углам шепчутся адъютанты и свита. По временам с их стороны падает нерешительный совет: а может, то, а может, это».
134
По воспоминаниям Керенского, который знает только эту бумагу, но не помнит ее текста, Станкевич был послан «объездом» также в «комитет спасения родины и революции». «Два из моих условий я не забыл, — прибавляет он, — во-первых, большевики должны были немедленно сложить оружие и подчиниться обновленному всенародному Временному правительству; во-вторых, состав и программа этого правительства должны были быть установлены по соглашению существующего Временного правительства с представителями всех политических партий и комитетом спасения родины и революции». Керенский вполне основательно прибавляет: «Во всяком случае эти условия не были приемлемы для большевиков». Станкевич выехал около 4 часов дня в Петроград.
135
Снова.
Савинков согласился с Вендзягольским, что при такой обстановке около Керенского делать нечего. Он предложил Керенскому съездить в Быхов и в Минск. Керенский согласился и подписал приказ о погружении польской дивизии, помеченный 8 часами вечера 31 октября. Правда, тотчас после того он отменил это распоряжение и приказал Савинкову выехать к 17-му корпусу в Невель, затем снова переменил решение и приказал обоим остаться в Гатчине [136] . Савинков и Вендзягольский этому приказанию не подчинились и, «провожаемые насмешками: удирают, мол», в 9 часов вечера 31 октября уехали в Псков.
136
В воспоминаниях Керенского говорится лишь о первой бумаге, с командировкой в Ставку. Керенский иронически прибавляет: «Мудрая предусмотрительность Савинкова лишь подчеркивала атмосферу, которой я был окружен».
Слухи о начавшихся переговорах быстро распространились в Гатчине и усилили брожение среди казаков. Полковой комитет 9-го Донского полка явился к Краснову около 5 часов пополудни с просьбой всего полка арестовать Керенского как «изменника и предателя, вовлекшего их в авантюру». Краснов ответил: «Не нам дано судить его. Казаки, которым он доверился, не могут унизиться до самосуда и предать своего высшего начальника. Дон никогда не простил бы нам этого. Как глава государства он, если и сделал что неправильно, не уйдет от народного суда». Казаки отвечали, что Керенский может убежать, и Краснов был вынужден разрешить им выбрать казака для наблюдения за Керенским. На дворцовом дворе, полном казаков, тотчас начались летучие митинги на эту тему. Керенский узнал об этом и вызвал Краснова, который подтвердил ему, что «положение грозно», но обещал не допустить «выдачи» и поставить надежный караул. Приехавшему из Ставки французскому генералу Нисселю Краснов в тот же вечер сказал, что «считает положение безнадежным», хотя один батальон иностранных войск и мог бы его спасти. «Ниссель выслушал, ничего не сказал и поспешно уехал».
Выдача и бегство Керенского. Ночь на 1 ноября прошла в крайней тревоге. В мрачных коридорах старого Павловского дворца «толпились настороженные, обозленные люди». «Офицеры сбились в одну комнату, спали на полу, не раздеваясь. Казаки, не расставаясь с ружьями, лежали в коридорах и уже не верили друг другу». В комнатах Керенского, еще вчера переполненных, не было ни души. До рассвета Керенский «уничтожал все бумаги и письма, которых нельзя было оставить в чужих руках». Потом он «прилег на постель и задремал с единственной мыслью: придут ли утром эшелоны?».
В 10 часов его внезапно разбудили. Вместо перемирия казаки, посланные в Красное Село парламентерами, вернулись с матросской делегацией с Дыбенко во главе. Основное требование — безусловная выдача Керенского. Казаки готовы принять это условие.
«Громадного роста красавец-мужчина, с вьющимися черными кудрями, сверкающий белыми зубами, с готовой шуткой на смеющемся рте, физический силач, позирующий на благородство», Дыбенко, по словам Краснова, «в несколько минут очаровал не только казаков, но и многих офицеров». «Давайте нам Керенского, а мы вам Ленина предоставим — тут же у дворца и повесите». Краснов выгнал казаков, пришедших к нему с этим предложением. Керенский решил... «вывести на свежую воду самого Краснова». Около полудня он вызвал его к себе.
«Приходит — корректный, слишком спокойный», — рассказывает Керенский. Потом «нервность, сменившая наружное спокойствие первых минут, бегающие глаза, странная улыбка — все это не оставляло никаких сомнений». Сомнений — в чем? Керенский и в эту минуту не оставляет позы величия. Он беседует с Красновым, как беседовал с В. Львовым, с Крымовым. Что происходит внизу? Как мог он допустить матросов во дворец? Как мог не предупредить, не осведомить? Краснов длинно объясняет.
Вот как сам генерал Краснов передает этот последний разговор с верховным главнокомандующим:
«Я застал Керенского, нервно шагающим по диагонали средней комнаты своей квартиры и в сильном волнении. Когда я вошел к нему, он остановился напротив, почти вплотную ко мне, и сказал взволнованным голосом: «“Генерал, вы меня предали. Ваши казаки определенно говорят, что они меня арестуют и выдадут матросам”».
— Да, — отвечал я, — разговоры об этом идут, и я знаю, что ни сочувствия, ни веры в вас нигде нет.
— Но и офицеры говорят то же.
— Да, офицеры особенно настроены против вас.
— Что же мне делать? Остается одно: покончить с собой.
— Если вы честный человек и любите Россию, вы поедете сейчас, днем, на автомобиле с белым флагом в Петроград и явитесь в революционный комитет, где переговорите как глава правительства.
А. Ф. задумался; потом, пристально глядя мне в глаза, сказал:
— Да, я это сделаю, генерал.
— Я дам вам охрану и попрошу, чтобы с вами на автомобиле поехал матрос.
— Нет, — быстро возразил Керенский. — Только не матрос. Вы знаете, что здесь Дыбенко.
Я ответил, что не знаю, кто такой Дыбенко.
— Это мой политический враг, — сказал мне А. Ф. Керенский.
— Что же делать, — отвечал я. — У человека, занимающего столь высокое место, естественно, есть друзья и враги. Вам приходится теперь дать ответ во многом, но если ваша совесть чиста, Россия, которая так любит вас, поддержит вас, и вы доведете ее до Учредительного собрания.
—Хорошо, но я уеду ночью, — сказал, немного подумав, А. Ф. Керенский.
— Я не советую вам делать так, — возразил я ему. — Это будет походить на бегство. Поезжайте спокойно и открыто, как глава правительства.
— Хорошо, но только дайте мне надежный конвой.
Я вышел из его квартиры, потребовал себе казака Руссова (который был выбран для наблюдения за Керенским) для того, чтобы вызвать надежных людей для сопровождения А. Ф. Керенского в Петроград» [137] .
Были собраны дивизионные комитеты, и после шестичасовых переговоров, в два часа пополудни, выработаны следующие условия перемирия:
«1) полная амнистия и выпуск на свободу всех юнкеров, офицеров и других лиц, принимавших участие в борьбе, кроме имеющих за собой обоснованное обвинение в государственной измене;
137
Цитирую этот разговор по первоначальному изложению Краснова. В воспоминаниях, напечатанных в «Архиве русской революции», Краснов сводит весь разговор к просьбе Керенского заменить казачий караул у дверей юнкерским. Керенский в своих воспоминаниях, однако же, помнит свое «последнее свидание» с Красновым полнее и, не зная текста первоначальной брошюры Краснова, излагает некоторые черты разговора сходно с рассказом Краснова. Привожу для сравнения рассказ Керенского. «Краснов с чрезвычайной длительностью стал разъяснять, что это совещание с матросами никакой особой важности не имеет, что он пристально следит через верных людей за всем, там происходящим, что он считает даже эти переговоры событием, чрезвычайно для нас благоприятным. Пусть их там говорят, рассуждал он, день пройдет в разговорах, спорах, а к вечеру положение разъяснится: придет пехота, и мы переменим тон. (Это действительно была обычная тактика Краснова. — П. М.) А что касается моей выдачи, что ничего подобного он никогда не примет. Я могу быть совершенно спокойным. Но ему кажется, что, может быть, было бы полезно, если бы я сам лично, конечно, с хорошим эскортом — он его даст — поехал в Санкт-Петербург непосредственно договориться с партиями и даже со Смольным. Да, это предприятие очень рискованное, но не следует ли на него решиться во имя спасения государства?». Что же действительно происходило «внизу» между матросами и казаками? Приехавшие матросы, Дыбенко и Тушин, сразу заявили, что с начальством разговаривать они не намерены, а будут вести переговоры прямо с отрядом.
2) выпуск на свободу и выдача надлежащих пропусков всем членам совета Союза казачьих войск;
3) прекращение грабежей, насилий и неистовств над мирными жителями, если таковые происходили и впредь предотвратить;
4) свободный и организованный пропуск всех семейств казаков, находящихся в Петрограде, с правом вывезти необходимое имущество;
5) установление надежной охраны в г. Гатчине и окрестностях после отъезда казаков;
6) полная гарантия спокойствия и нормальной жизни в Гатчинской школе прапорщиков и авиационной школе;