Чтение онлайн

Миссия В. Н. Львова. Всего три-четыре часа отделяют отъезд Савинкова из Ставки от приема Корниловым приехавшего в Ставку В. Н. Львова, явившегося в роли парламентера Керенского. «Последним поручением» Корнилова Савинкову было передать Керенскому его заявление в верности Временному правительству. Это начало как будто отвечает тактике опытного «заговорщика». Удержать противника до последней минуты в иллюзии полной безопасности — и сразу разбудить его решительным ударом, что может быть выгоднее для успеха «заговора»? И Керенский сам рисует нам картину того, что было бы, если бы здесь речь шла о хорошо подготовленном заговоре (с. 191). «Если бы отряд Крымова пришел сюда, — говорит он, — то не так легко было бы справиться, потому что тогда начали бы действовать те силы, которые ожидали здесь (в Петрограде) развития событий, то есть те присланные люди, которые съехались сюда от групп, которые были сорганизованы в некоторые кругах (или полках)... и которые в нужный момент должны были оказать поддержку с тыла». Вместо этого В. Н. Львов своим вмешательством «сорвал все», обнаружив, с согласия и по поручению Корнилова, весь «заговор» «на день или на два раньше» момента, необходимого для его успеха. Как могло случиться подобное странное происшествие? Керенский не может не остановиться перед этим вопросом. Но он отвечает на него лишь несколькими торопливыми словами в скобках. Очевидно, В. Н. Львов «сказал больше, чем следовало, и не в том тоне», как этого хотел Корнилов. Естественным выводом даже из этого вскользь брошенного замечания было бы, что, значит, поручение Корнилова было неправильно исполнено В. Н. Львовым, значит, это было не то поручение, которое ему было дано, или, наконец, оно было не так понято Керенским. Как бы ни думать о Корнилове и его советниках, трудно себе представить, чтобы через четыре часа после поручения, данного ответственному и официальному лицу, — заявить о верности правительству, Корнилов сам же послал гораздо менее ответственного гонца, который поставил бы тому же правительству ультиматум о сдаче. Как же объясняется эта психологическая, моральная и политическая загадка?

Она была бы непонятна при гипотезе «заговорщика», неосторожно раскрывающего свои карты. Но она делается понятной в контексте фактов, свидетельствующих о том, что тут речь шла о продолжении все тех же, давно начатых открыто разговоров о «диктатуре», о реорганизации власти и т. д. Менее всего могла входить в соображение Корнилова возможность сопротивления его планам со стороны Керенского, которого он готов был ввести в свои комбинации. Разве не говорил ему сам Керенский, что, если понадобится и когда понадобится, он готов уйти от власти? Керенский повторял это и в комментариях к своим показаниям (с. 189). «Я никогда не добивался власти и не держался за нее. Я мешал только захватчикам и авантюристам. Политически же ответственные круги не только не встретили бы во мне помехи, если бы захотели организовать власть без меня, но, наоборот, я сам не раз предлагал им это сделать». Корнилов был в числе тех, кому Керенский предлагал это, и он никак не мог причислить себя к «захватчикам и авантюристам», тем более что он имел право утверждать, что за ним стояли известные «политически ответственные» круги. Другой вопрос, конечно, какую цену имели сами заверения Керенского, который чем далее, тем более крепко держался за власть. Но Корнилов, не лишенный хитрости сам, был очень доверчив к другим. Он не верил, что Керенский может решиться на открытую борьбу с Советом, но верил вполне, что и Керенским руководит не личный вкус к власти, а благо родины. Он не ждал, что в последнюю минуту Керенский цепко ухватится за власть и пожелает сохранить ее во что бы то ни стало, рискуя тем, что с точки зрения Корнилова было последним шансом спасти государство. Корнилов шел на риск, поскольку вообще элемент риска неизбежен в таких делах. Но он не ожидал сопротивления. Он думал, очевидно, что та обстановка, которая создастся в Петрограде к 28 августа, сама по себе исключит возможность правительственного противодействия, а скорее заставит правительство искать спасения у него же. Он только боялся, что в общей свалке, когда не различают ни правых, ни виноватых, правительство может пострадать не по его вине. И он протянул Керенскому руку помощи: он послал к нему парламентером В. Н. Львова. Была, конечно, и практическая цель в этой миссии. Раз события должны были все равно развернуться неизбежно и неотвратимо, то иметь согласие Керенского — значило придать предстоявшим переменам в правительстве вполне легальный и законный характер.

Около выступления В. Н. Львова, сыгравшего роль той пружины, нажим которой приводит в действие весь аппарат и производит внезапный взрыв, скопилось, не без вины самого В. Н. Львова, очень много путаницы. Первый вопрос, который предстоит выяснить, — это вопрос о том, где этот взрыв был заготовлен: Корниловым в ставке или в Петрограде самим Керенским? Министр-председатель хотел представить дело так, что взрыв произведен Корниловым и что поручение Львова имело характер ультиматума, которого глава правительства не мог и не должен был принимать. «Совсем нет, — утверждает генерал Корнилов, прямо обвинявший Керенского «во лжи», — В. Н. Львов, прежде чем явиться парламентером от меня к Керенскому, явился парламентером от Керенского ко мне. И мое предложение было лишь ответом на предложение Керенского. Точнее говоря, это был сделанный мной выбор из нескольких предложений, между которыми Керенский предоставил мне право выбирать».

Загадка разрешается тем, что В. Н. Львов оказался вовсе не простым парламентером от Керенского к Корнилову и обратно. Он поставил себе свою собственную политическую цель — по возможности предупредить кровавое столкновение и заменить грозивший переворот простой сменой правительства с согласия сторон. Добиваясь этого согласия, он передавал Керенскому и Корнилову свой план как их собственный. Корнилова он ввел этим в заблуждение о пределах уступчивости Керенского, а Керенского, более пугливого и подозрительного, окончательно убедил, что тут налицо тот самый «заговор», руководителей которого он так долго искал.

О своей роли в переговорах 22-26 августа В. Н. Львову пришлось давать показания перед следственной комиссией. Эти показания чрезвычайно запутанны и противоречивы. До известной степени их можно проверить по показаниям Керенского и Корнилова. Но гораздо более полно и откровенно В. Н. Львов рассказал весь этот эпизод в тех воспоминаниях, на которые мы уже ссылались. Эти воспоминания восполняют много пробелов в данных следствия и бросают на события дополнительный свет, ни в чем существенном не расходясь при этом с известными ранее данными.

К своему плану В. Н. Львов пришел под впечатлениями, произведенными на него Московским совещанием. Политический результат этого совещания он совершенно правильно оценил как провал Керенского. Но перед Керенским он долго преклонялся и относился к нему с большой нежностью, хотя уже в июле был «разочарован» в Керенском как в политическом деятеле. Бесцеремонность, с которой Керенский пожертвовал Львовым при составлении нового министерства, вызвала у В. Н. Львова впечатление, что Керенский его «личный враг» (см. показания Керенского). Но со свойственной ему незлобивостью и отсутствием злопамятности он, вероятно, давно забыл эту фразу, которую помнил Керенский, и, видимо, искренно и сентиментально верил, что он «близкий друг» Керенского и что таким считает его и сам Керенский. Во время Московского совещания не только Львову, но и всем было ясно, что Керенский, несмотря на провал, все-таки не потерял еще того обаяния, каким пользовался ранее. Пишущий эти строки лично предупреждал об этом Корнилова в беседе 13 августа, рассказывая ему о настроениях в провинции, и Корнилов, видимо, усвоил эту мысль лично. С другой стороны, Львов передает нам свой июльский разговор с М. И. Терещенко на тему о возможной «диктатуре» Корнилова: «Я отправился к Терещенко и говорю ему: “Кто лучше — Керенский или Корнилов?” Терещенко ясно понял мой вопрос и быстро отвечал: “Конечно, Корнилов”». Так отвечали тогда очень многие. Довольно естественно, что, когда самому Львову поставили тот же вопрос, и притом не в академической, а в совершенно конкретной форме, его ответ был: и Керенский, и Корнилов.

Вопрос был поставлен неким господином Добринским. Одна из внезапно вынырнувших из безвестности фигур, сумевших стать близко к генералу Корнилову, Добринский, гордившийся тем, что у него наготове сорок тысяч кавказских горцев, посетил В. Н. Львова тотчас после Московского совещания и сообщил ему, что он вызван телеграммой из Ставки на секретное совещание, которое должно состояться 17 августа. Он предполагал, что на этом совещании будет обсуждаться вопрос о диктатуре Корнилова. Он не назвал участников совещания, но, зная уже ближайшее окружение Корнилова, легко догадаться, из кого оно состояло. По словам В. Н. Львова, он просил у него совета. В ответ Львов развил свой план. Нужно, «чтобы Корнилов и Керенский, Боже упаси, не ссорились, а действовали сообща»: Корнилов как начальник всех вооруженных сил, а Керенский как председатель правительства. Правительство при этом должно быть «построено на основах национального кабинета, как во всех союзных странах», ибо «во время войны не может быть партийной розни». «В правительстве должны быть представлены все партии». В дальнейшем разговоре В. Н. Львов согласился быть в таком правительстве министром внутренних дел при условии, что в его распоряжение будет дано «достаточное количество воинских сил».

20 августа Добринский вернулся с секретного совещания и «с радостью» объявил, что план Львова принят вместо плана о военной диктатуре. Правда, Добринский прибавил, что с глазу на глаз с ним поздно ночью Корнилов сказал по секрету, что он все-таки «решился быть военным диктатором, но никто знать об этом не должен». Добринский при этом «признался, что и сам не вполне понимает, что происходит в Ставке». Предполагаемые «заговорщики», видимо, все конспирировали потихоньку друг от друга.

Маленький уголок завесы был, однако, приподнят для Львова на следующий день, 21 августа. На сцену явились, очевидно, сами участники «секретного заседания».

Добринский снова пришел к Львову вместе с Аладьиным. Аладьин, пожаловавшись, что ни Керенский, ни кн. Львов не хотят его видеть, сказал Львову, что он получил из Ставки письмо от Завойко, содержащее весьма важное поручение. При этом он показал В. Н. Львову бумажку, на которой было написано буквально следующее (это подлинный текст, так как Львов оставил у себя копию): «За завтраком (у Корнилова) генерал, сидевший против меня (Лукомский), сказал: “Недурно бы предупредить к.-д., чтобы к 27 августа они все вышли из Временного правительства, чтобы поставить этим Временное правительство в затруднительное положение и самим избегнуть неприятностей”».

В. Н. Львов рассказывает, что он тотчас согласился съездить в Петроград и передать это предупреждение по назначению. Он действительно 22 августа передал его В. Д. Набокову, который в свою очередь довел об этом до сведения министров к.-д. С. Ф. Ольденбурга и Ф. Ф. Кокошкина [60] .

Далее Львов завел с Аладьиным и Добринским разговор о «своем плане»: «поехать к Керенскому и убедить его перестроить правительство, чтобы успокоить Ставку». Собеседники не разочаровывали В. Н. Львова. Напротив, Аладьин сказал, что «это будет очень хорошо», а Добринский даже прибавил, что, собственно говоря, «секретное заседание в Ставке уполномочило его просить об этом» В. Н. Львова. Аладьин прибавил, что путем переговоров, «быть может, удастся предотвратить что-то такое, что готовится к 27 августа», но на вопрос, что именно готовится, отозвался «решительным незнанием».

Совершенно основательно В. Н. Львов пришел в недоумение. «Как же хотят соглашения, когда у них там, кажется, все решено?». Насколько он не доверял своим собеседникам, видно из того, что он отказался взять с собой Добринского к Керенскому «Кто его знает, — подумал я, — войдет со мной в кабинет к Керенскому, да и хлопнет его». Полномочия, данные якобы секретным совещанием, видимо, были более чем сомнительны. И все-таки, преследуя «свой план», Львов «решил ехать в надежде уладить что-то надвигающееся».