Чтение онлайн

«Сначала я расхохотался. Бросьте, говорю, шутить, В. Н. — “Какие тут шутки, положение чрезвычайно серьезное”, — возразил Львов и крайне взволнованно, несомненно, искренне, стал убеждать меня спасти свою жизнь, а для этого “путь только один — исполнить требование Корнилова”. Он сам на себя похож не был. Я бегал взад и вперед по огромному кабинету, стараясь разобраться, почувствовать, в чем дело, почему Львов и т. д. Вспомнил его заявление в первый приезд о “реальной силе”, сопоставил с настроением против меня в Ставке и со всеми сведениями о назревшей заговорщической попытке, несомненно, связанной со Ставкой, и как только прошло первое изумление, скорее, даже потрясение, я решил еще раз испытать и проверить Львова, а затем действовать — действовать немедленно и решительно. Голова уже работала, не было ни минуты колебаний, как действовать. Я не столько сознавал, сколько чувствовал всю исключительную серьезность положения... Успокоившись, я сознательно сделал вид, что перестал сомневаться и колебаться и лично решился подчиниться... Я ему, наконец, сказал: “Вы сами понимаете, В. Н., что, если я приду во Временное правительство и сделаю такое заявление, ведь все равно никто не поверит и сочтут меня за сумасшедшего или пошлют раньше проверить и спросить, делал ли мне такое предложение Корнилов... Если вы ручаетесь, так напишите”. — “С удовольствием, потому что я, как вы знаете, никогда неправды не говорю”. — Взял и написал».

Вот текст записки В. Н. Львова (Это как раз три пункта, сформулированные Завойко, см. выше).

1. Генерал Корнилов предлагает объявить Петроград на военном положении.

2. Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки верховного главнокомандующего.

3. Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления товарищам министров, впредь до образования кабинета верховным главнокомандующим. В. Н. Львов, Петроград, августа, 26-го дня 1917.

А. Ф. Керенский «закрепляет» преступников. «Как только он стал писать, — вспоминает Керенский, — у меня исчезли последние сомнения... Все предыдущее — деятельность разных союзов, хлопоты вокруг Московского совещания, печать, донесения о заговорах, поведение отдельных политических деятелей, ультимативная кампания Ставки, посещение князя Г. Е. Львова Аладьиным [66] , недавняя телеграмма Корнилова, поддерживающая железнодорожников в их невероятных требованиях, настаивание на передаче Ставке петербургских войск — все, все осветилось сразу таким ярким светом, слилось в одну такую цельную картину. Двойная игра сделалась очевидной. Конечно, тогда я бы не мог все доказать по пунктам, но сознавал я все это с поразительной ясностью. Мгновения, пока Львов писал, — голова напряженно работала. Нужно было сейчас же установить формальную связь В. Львова с Корниловым, достаточную для того, чтобы Временное правительство этим же вечером могло принять решительные меры. Нужно было сейчас же “закрепить самого Львова, то есть заставить его повторить весь разговор со мной в присутствии третьего лица. Я чувствовал, что нужно действовать так, а не иначе...”

Между тем Львов закончил и, подавая мне документ, сказал: “Это очень хорошо, теперь все кончится мирно. Там считали очень важным, чтобы власть от Временного правительства перешла легально. Ну а вы, что же, поедете в Ставку?” — спросил он». «Не знаю почему, — замечает Керенский, — этот вопрос как-то кольнул, насторожил меня, и почти неожиданно для самого себя я ответил: “Конечно, нет, неужели вы думаете, что я могу быть министром юстиции у Корнилова?” Тут произошло нечто странное. Львов вскочил, просиял и воскликнул: “Конечно, не ездите. Ведь для вас там ловушка готовится. Он вас там арестует, уезжайте из Петрограда... А там вас ненавидят, — волновался Львов”» [67] ...

Эти последние слова чрезвычайно характерны и для самого Львова, и для создавшегося положения. «Парламентер» передавал слова Корнилова. «Личный друг» делал вывод из разговоров офицеров в Ставке. Лично себя Львов сливал то с политикой Корнилова, то с судьбой Керенского. Тут же, в Зимнем дворце, ожидая приема у Керенского, он говорил: «Он (Керенский) не хотел быть диктатором, так мы его ему дадим» [68] . А в кабинете он умолял Керенского «не ехать в Ставку», подряд утверждая, что «там» хотят легального перехода власти и что «там» Керенского арестуют. Через несколько дней «личная дружба» превращается в личную политику, и весьма плохую, когда уже после выяснившейся неудачи Корнилова испугавшийся за самого себя Львов пишет Керенскому из-под ареста поздравительную записку: «Поздравляю вас от души. Рад, что спас вас из рук Корнилова. Ваш В. Львов. 30 августа». Эта черта бросает особый свет на ту психологию, с которой четыре дня раньше В. Н. Львов исполнял свою миссию. Он был тогда, несомненно, уверен, что он — на стороне успеха.

Сопоставляя теперь обе картины, как они рисуются в изложении В. Н. Львова и А. Ф. Керенского, мы можем признать, что существенные черты разговора представляются в обеих одинаково. Различно только намерение Львова от этого впечатления, которое произвел его разговор и которого, конечно, он вовсе не ожидал. Он ведь говорил о «легальном переходе власти», о спасении жизни Керенского, а Керенский делал вывод: «двойная игра сделалась очевидной». Читая рассказ Керенского, мы почти присутствуем при этой, совершенно клинической картине моментального синтеза, подготовленного долгими месяцами подозрений и страха. Все прошлое слилось в одно и «осветилось сразу». Все будущее свелось к напряженному желанию тут же изловить преступное с поличным. Естественно, что, смотря на поразивший его новый факт, так сказать, поверх текущего момента, Керенский потерял способность спокойной и холодной оценки. Из политика, призванного заботиться о поддержании «национального равновесия», он в эти минуты окончательно превратился в страстного борца за собственную власть. Адвокат, следователь, судья — все это соединилось в одном лице. «Закрепить Львова», «установить формальную связь», «достаточную», чтобы оправдать перед правительством немедленное принятие «решительных мер»: такова теперь была единственная задача Керенского.

С этой целью прежде всего он решил добиться от Корнилова подтверждения миссии Львова. Расставаясь, он условился со своим собеседником съехаться к 8 часам в дом военного министра на Мойке для совместного разговора с Корниловым по аппарату Юза. В своем комментарии Керенский утверждает: «Тут между нами было решено, что об отставке генерал Корнилов будет извещен телеграфно, а я в Ставку не поеду». Решаюсь думать, что память тут изменила Керенскому. По крайней мере вернувшийся после разговора ко мне В. Н. Львов, хотя и несколько встревоженный, был очень далек от подозрений, какое употребление сделает Керенский из предложения Корнилова. Господствующим настроением его в эти минуты было чувство обиды, что Керенский ему не поверил и признал нужным, во-первых, потребовать письменного документа и, во-вторых, устроил ему очную ставку по аппарату с самим Корниловым. В результате этой проверки он не сомневался. Этому соответствует и первая фраза, которую, по показанию Керенского, В. Н. Львов произнес, встретив его уже выходящим из аппаратной комнаты. «Что же, Александр Федорович, я верным другом оказался? Не обманул вас?» «Я говорю: нет», — рассказывает Керенский.

Замешкавшись у меня, В. Н. Львов опоздал приехать к сроку и в разговоре по аппарату не участвовал. «Корнилов уже минут 20-25 ждал у провода», и Керенский «решил говорить один, так как характер предстоящего разговора делал присутствие или отсутствие одного из нас у аппарата совершенно безразличным: ведь тема разговора была заранее установлена».

Это заявление, однако, находится в полном противоречии с собственными показаниями Керенского о тех задних мыслях, с которыми он ставил Корнилову те или иные наводящие вопросы по аппарату Юза. «Я хотел закрепить на ленте Юза 4-й пункт, которого на бумаге (написанной Львовым) не было». «Мне хотелось узнать, действительно ли они верят в (восстание) большевиков или это только предлог».

Ярче всего эти задние мысли наводящих вопросов Керенского вырисовываются в тех несоответствиях, которые получаются между ними и ответами Корнилова. Достаточно обратить внимание на подчеркнутые ниже слова юзограммы, чтобы дать себе ясный отчет в значении этих несоответствий и несовпадений. Вот полный текст разговора по аппарату.

1. — «Здравствуйте, генерал. У аппарата В. Н. Львов и Керенский. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.

— Здравствуйте, Александр Федорович, здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждаю тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия (см. выше), очерк, сделанный мной Владимиру Николаевичу. Вновь заявляю: “события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок” (но не подчинения немедленно. — П. М.).

Керенский, естественно, не мог считать такое подтверждение «достаточным». Поэтому он повторил свой наводящий вопрос уже в более определенной форме, от имени В. Н. Львова:

2. — Я, В. Н., вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича, только совершенно лично [69] . Без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется вполне доверить.

— Да, подтверждаю, что я просил вас “передать Александру Федоровичу мою настоятельную просьбу приехать в Могилев”.

Это опять было совсем не то, что нужно. И Керенский в третий раз уже от своего имени «закрепляет».