Чтение онлайн

К открытию демократического совещания правительство приобретало, таким образом, за исключением М. И. Терещенко (который, однако, тоже поднял вопрос о своей отставке) вполне социалистический состав. Этим не предрешался, конечно, окончательный характер власти. Но в ожидании всевозможных нападений правительство перекрашивалось в защитный цвет.

Демократическое совещание. Протесты «буржуазных» партий. На демократическом совещании теперь было сосредоточено общее внимание, если не страны (для этого идея совещания появилась слишком случайно и искусственно), то партийной печати и политических кругов. «Демократическое» совещание, как мы видели, было по самому своему происхождению ловким политическим маневром с целью оттянуть разрешение неразрешимого конфликта. Так как конфликт возник на этот раз в среде самой «революционной демократии» и так как совещание тоже предполагалось из состава той же самой «демократии», то от него никто не мог ожидать чего-либо нового — в смысле разрешения встретившихся затруднений. Здесь впервые такой общенациональный вопрос, как устройство власти, объявлялся делом группы политических партий, которые сами признавали, что лишь несовершенно и неполно представляют ту незначительную часть демократии, которая «организованна» и «сознательна». И учреждение, составленное только из представителей этих групп населения, готовились сделать не только выразителем мнения «демократии», но даже выразителем ее суверенной воли.

Таким образом демократическое совещание становилось выше правительства, которое делалось ответственным перед ним. Но ведь это как раз и было то самое, к чему стремились большевики, когда хотели передачи «всей власти Советам». Затея Церетели являлась по существу полной капитуляцией перед планами Ленина и Троцкого. Конечно, когда печать обоих органов — и большевистских, и «буржуазных» — указывала на этот политический смысл назначения совещания, то меньшевики и эсеры горячо оспаривали это утверждение. Они старались доказать, что именно своей уступкой большевизму они освободились от его давления на массы.

Когда, однако, дело дошло до выяснения в своей собственной среде — пофракционно, чего, собственно, хотели устроители демократического совещания, если они смотрели на него не только как на тактический прием отсрочки, то мнения совершенно разошлись даже среди единомышленников, и получилась полная путаница. Правая эсеровская «Воля народа» очень ехидно описывала этот разброд социалистической мысли. «Фракция социалистов-революционеров не сумела вынести единого решения: она раскололась по меньшей мере на две части. Фракция меньшевиков-со-циал-демократов разделилась на четыре подфракции. Далее следовали резолюции большевиков, народных социалистов и поправки всякого рода отдельных лиц. Одни стояли за коалицию, другие — против. Одни признавали коалицию всех живых сил страны, другие — всех, кроме кадетов, третьи — кроме ЦК народной свободы, — кадетов из “Речи”; четвертые стояли за коалицию на основе определенной платформы, не определяя конкретно коалирующих партий и классов. Пятые к этому прибавляли, что коалиционная власть должна быть ответственна перед Советами. Шестые заменяли ответственность перед Советами ответственностью перед исполнительным органом, который выделит из себя демократическое совещание. Не было согласия и относительно состава этого исполнительного органа: одни говорили, что там должна быть представлена и буржуазия, другие протестовали против такой “разношерстности”. Седьмые защищали тезис, что власть не должна быть ответственна ни перед кем. Такое же разноречие обнаружилось и в среде противников коалиции. Одни говорили, что всю власть должны взять широкие демократические слои, а не чисто социалистические, другие — только социалисты, третьи — только Советы, четвертые — только пролетариат и т. д.» Газета кончала вопросом: «Какую же оппозицию встретила бы такая власть в стране, какой протест вызвала бы она во всей России?»

Одно было несомненно. Уже лишь намерение «революционной демократии» собрать совещание, которое бы избрало власть по усмотрению одних только представленных в ней групп, вызвало немедленные протесты со стороны общественных кругов, стоявших вне партийной дисциплины социалистических партий. Партия народной свободы тотчас же выступила (6 сентября) с таким протестом и запретила своим членам участвовать в избрании делегатов на съезд. Она мотивировала свой протест тем, что взгляды широких слоев населения уже высказаны на Московском совещании, что намеченный съезд сравнительно с этим совещанием будет односторонним, ибо объединит лишь те организации, которые приняли платформу Чхеидзе; что, непригодный при этом условии для осведомительной роли, такой съезд уже никоим образом не может считаться полномочным для роли решающей и что вопреки этому господствующие в совете группы уже приняли решение придать съезду характер постоянного органа и поставить его задачей организацию власти.

Еще раньше, 4 сентября, собравшийся в Москве Совет Всероссийских кооперативных съездов вместе со Всероссийским союзом потребительных обществ, Московским народным банком, Центральным товариществом льноводов, Союзом сибирских маслодельных артелей послали Керенскому, Чхеидзе и Совету крестьянских депутатов следующую телеграмму: «Всероссийское совещание должно быть общенациональным и должно быть созвано государственной властью; в нем должны быть представлены все слои населения. Государственное совещание должно быть созвано в Москве». Участие кооперации в совещании должно было решиться на съезде кооперативов, созывавшемся в Москве на 11 сентября. От себя Совет съездов заранее заявил «о своем безусловном убеждении в необходимости коалиционного правительства». «Мы уверены, — говорил съезд, — что это мнение всецело разделяется подавляющим большинством кооперативной России. Увлечение своими силами и уверенность в возможности справиться со всеобщей разрухой посредством одних только организованных Советами элементов не разделяется большинством населения и поведет к гражданской войне и гибели России». Действительно, на кооперативном съезде после ряда горячих и убежденных речей в пользу коалиции был принят следующий «наказ представителям кооперации Прокоповича, Скобелева, Е. Д. Кусковой и других в демократическом совещании»... «Считая, что демократическое совещание является частным совещанием организованной демократии, что оно не может по своему составу быть выразителем воли всей страны и источником власти, кооперация... поручает своей делегации образовать временный блок из кооперативных организаций в соединении с течениями социалистических партий, стоящими на государственной точке зрения, и теми несоциалистическими группами и партиями русского общества, которые стремились и стремятся к закреплению завоеваний революции и социальным реформам. Опираясь на указанный базис, должно быть организовано национально-коалиционное правительство с привлечением в его состав различных социальных групп, как социалистических, так и буржуазных, способных свои личные интересы и интересы своего класса подчинить интересам государственным и лично не запятнанных в мятежных выступлениях против революционного правительства с какой бы то ни было стороны. Правительство это должно быть свободно от всякой зависимости от отдельных групп и организаций, ответственно только перед всем народом и Учредительным собранием». Относительно программы правительства кооператоры высказывали два пожелания, в которых так же осторожно проводили грань между собой и «революционной демократией» Советов. Во внутренней политике они довольствовались «основными началами» платформы 14 августа, подчеркивая как ее главную цель «устроение тяжко потрясенной жизни страны и укрепление всех достигнутых уже революцией завоеваний» (а не «творчество» и дальнейшее «углубление»). Во внешней политике, соглашаясь со стремлением к миру на началах, объявленных русской «революционной демократией», они подчеркивали, что такой мир может быть достигнут лишь «активной обороной страны от вражеского нашествия, ведомой в единении с союзными нам передовыми демократиями мира». Насколько сильно было в Москве сказавшееся здесь политическое настроение, видно из подобных же постановлений московского Совета присяжных поверенных и московских учителей, отказавшихся от представительства на «демократическом совещании».

Выразили свои сомнения и казаки, послав 5 сентября правительству, прежде чем решить вопрос о своем участии в демократическом совещании, запрос, по его ли инициативе собирается это совещание, будут ли принимать участие члены Временного правительства; придает ли этому совещанию правительство государственное значение, и если совещание созывается при участии Временного правительства, то будет ли предоставлено совету Союза казачьих войск законное число мест? Ответ правительства был уклончив: конечно, оно признает «государственное значение» за всякими собраниями влиятельных групп населения.

Распределение мест. Ввиду разнообразия мнений и сильной оппозиции, шедшей из демократических же, но не узкопартийных социалистических кругов, большое значение приобретал вопрос о распределении мест в демократическом совещании. В своем приглашении 2 сентября исполнительные комитеты Советов установили следующие цифры: 100 представителей от Совета рабочих и солдатских депутатов, 100 от Совета крестьянских депутатов, по 50 от областных комитетов каждого из двух Советов — всего, следовательно, 300 представителей «революционной демократии» Советов. Затем 150 мест отдавалось кооператорам, настроение которых мы только что видели. 100 мест предоставлялось профессиональным союзам, зарекомендовавшим себя в Москве более верными союзниками советской демократии, 84 места — военным организациям, 50 — земствам, 59 — национальным группам, 20 — железнодорожному союзу, по 10 — крестьянскому и телеграфному, 15 — учительским союзам, 3 — служащим земства, по 2 — журналистам, инженерам, адвокатам, врачам, фельдшерам, служащим торгово-промышленного комитета, по одному — фармацевтам и архитекторам.

На такое распределение мест посыпался ряд жалоб. Представители московского городского и земского самоуправления требовали для земств и городов «не менее половины голосов», и многие земства и города послали требования об увеличении представительства. Требования эти пришлось удовлетворить: это ведь были уже «демократические» думы и земства. Города получили 300 мест, земства — 200. С другой стороны, фракция большевиков исполнительного комитета заявила, что намеченный состав не обеспечивает ряду организаций, на которые большевики рассчитывали, надлежащего веса в совещании, и потребовала увеличить представительство местных Советов на 50, армейских организаций — каждой с трех до пяти, профессиональных союзов на 25, фабрично-заводских комитетов на 22 места. Это предложение исполнительным комитетом было отклонено, хотя представительство Советов и увеличено с 300 до 460. Во всяком случае впечатление, произведенное заявлениями коопераций и местных самоуправлений, видимо, изменило настроение центрального органа в пользу более умеренных решений, требовавших и подбора более умеренного представительства.

Однако и более умеренная позиция организаторов совещания продолжала оставаться внутренне противоречивой, как это показало пленарное заседание Центрального исполнительного комитета Советов 12 сентября. Церетели формулировал следующие «конкретные предложения», с которыми «революционная демократия» шла на совещание: «В основу будущей деятельности мы должны положить демократическую платформу, оглашенную на Московском совещании. Демократическое совещание должно выделить из своей среды орган, который будет функционировать вплоть до созыва Учредительного собрания. Власть должна быть ответственна перед этим органом и сохранять неразрывную связь со всей демократией. В состав этого органа следует привлечь все те элементы, которые примут наши условия организации власти. В противнем случае надлежит создать исключительно демократическое правительство». То же противоречие проявилось и в голосовании. Принцип коалиции был принят 119 голосами против 101. Но затем была принята и поправка меньшинства фракции меньшевиков: «коалиция без кадетов», хотя Церетели совершенно правильно заявил, что эта поправка уничтожает сам принцип. Он не заметил только, что принцип коалиции уже уничтожен в его собственной формуле, поставившей осуществление коалиции в зависимость от принятия условий: «демократической платформы» и ответственности власти перед постоянным органом демократического совещания, очевидно, долженствовавшим стать на место исполнительного комитета Советов.

Для крайней левой эта компромиссная позиция, пожертвовавшая осуществимостью принципа коалиции большевистскому принципу — вся власть революционной демократии, все равно не была приемлема. Большевики еще раз демонстрировали свою непримиримость, выбрав делегатами на демократическое совещание от петроградского Совета скрывшихся от суда Ленина и Зиновьева. (Правительство, правда, ответило на этот вызов возобновлением приказа об их аресте.) «Конкретные требования» большевиков от демократического совещания были выставлены Балтийским флотом, который 8 сентября поднял боевые красные флаги, а 9-го пояснил смысл этой демонстрации следующей резолюцией: «Флот демонстрирует свою готовность всеми силами бороться за переход власти в руки революционной демократии, пролетариата и трудового крестьянства и настаивает перед демократическим совещанием на проведении этой меры в жизнь. Долой соглашение с буржуазией! Мы требуем немедленного перемирия на всех фронтах для ведения переговоров о мире без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов. Мы требуем немедленной передачи всей земли в распоряжение земельных комитетов до Учредительного собрания. Мы требуем рабочего контроля над производством. Флаги должны быть спущены в день созыва демократического совещания в 8 часов утра».

Задачи демократического совещания. Выступление Керенского перед демократическим совещанием. Демократическое совещание открылось с опозданием на два дня, 14 сентября в 5 1/2 часов вечера, в зрительном зале Александринского театра. Общее число допущенных представителей доходило до громадной цифры 1775. Из них около 1200 присутствовали при открытии. После всех сделанных в составе совещания изменений распределение голосов между двумя борющимися мнениями — за или против коалиции — оставалось неясным. Эта неизвестность придавала определенный драматизм прениям [99] .