Чтение онлайн

Возрастающий абсентеизм разочарованного обывателя и на фоне этого равнодушия громадный провал случайно победивших в июне своим 3-м списком (буква «3»: «земля») эсеров, полное почти исчезновение непонятных никому в своей колеблющейся тактике меньшевиков, решительный уход активных элементов пролетариата от социалистической интеллигенции к демагогам, наконец, устойчивая позиция сознательной части несоциалистической демократии («буржуазии»), не поддержанной несознательным обывателем, — такова поучительная картина политического настроения старой столицы. Она подтверждается и относительно Петрограда. «Кто знаком с положением дел в петроградской крупнейшей организации меньшевиков, еще недавно насчитывавшей около 10 тысяч членов, — говорит «Новая жизнь» (29 сентября), — тот знает, что она фактически перестала существовать. Районные собрания происходят при ничтожном количестве 20-25 человек, членские взносы не поступают, тираж “Рабочей газеты” катастрофически падает. Последняя общегородская конференция не могла собраться из-за отсутствия кворума». А вот что пишет большевистский «Рабочий путь» об эсерах: «Пора, товарищи, понять, что партии социалистов-революционеров больше нет. Есть только “расплывчатая” масса, часть которой запуталась в “савинковщине”, другая осталась в рядах революционеров, а третья бесполезно топчется на месте, покрывая на деле савинковцев».

Умеренные вожди социализма были заподозрены в сдаче демократических позиций «корниловцам». Церетели на последнем заседании демократического совещания так и называли «корниловцем». «Новая жизнь» называла их тактику «жалким плодом трусости и оппортунизма... верного рыцаря... и комиссара Временного правительства в демократических организациях» Церетели. Довольно естественно, что социалистическая масса отвернулась от этого результата своей же работы или, во всяком случае, стала к нему в оборонительную позу. Центральный Комитет социал-демократов постановил: «Признавая основы соглашения, заключенного между демократией и цензовыми элементами, не вполне удовлетворительными и находя необходимым стремиться к изменению этих основ как в смысле установления формальной ответственности правительства перед предпарламентом, так и в смысле более последовательного демократического осуществления отдельных пунктов программы, ЦК... считает, что соглашение... единственный выход из создавшегося положения». В то же время ЦК, «учитывая роль социал-демократов в рядах объединенной демократии в настоящий момент» и разрешая членам партии «в каждом отдельном случае» оставаться в составе правительства, «оставляет за собой право отзывать членов партии из правительства, когда ЦК признает пребывание их в правительстве несовместимым с интересами пролетариата». Так же кисло и с оговорками одобрил ЦК социалистов-революционеров заключенное его членами соглашение: «Полагая, что революционная власть должна быть построена на основе программы 14 августа и на ответственности власти перед демократическим Советом, причем в состав министерства могут войти отдельные представители как революционной демократии, так и цензовых элементов, ЦК признает, что намеченные основы соглашения, хотя и представляют некоторые отступления от указанных принципов формирования власти, тем не менее при данных политических и хозяйственных условиях и международном положении страны, они должны быть приемлемы для партии социалистов-революционеров». Как видим, в декларациях центральных комитетов обеих господствующих партий нет никакого энтузиазма к новой комбинации.

Какая разница между этими декларациями и воинственной фанфарой большевиков, провозгласивших устами петроградского Совета новое правительство «правительством гражданской войны» и прямо потребовавших от него: «в отставку», не дожидаясь даже его сформирования и его декларации! Вот позиции, на которых идет настоящий бой. Сравнительно с ними позиции умеренного большинства, становящегося меньшинством, являлись уже позициями глубокого тыла. На другой день после соглашения «Новая жизнь» Горького уже зовет оттуда в первую линию окопов, призывает к сближению со «здоровым течением в большевизме» и настаивает на «восстановлении единства, если не всего, то возможно большей части демократического фронта» для создания «диктатуры демократии» как «единственного средства спасти революцию». «Вне этой тактики нет спасения». И мы уже теперь можем предчувствовать, в какую сторону обратятся взоры шатающегося социалистического центра в будущем «совете республики», если в один прекрасный день, не им указанный, ему придется сделать решительный выбор [101] .

Группы, поддерживающие правительство. Сравнительно с этими влиятельными группами, отношение которых к новой коалиции являлось более чем сомнительным, уже мало значения имело политическое настроение менее организованных групп, которые могли бы оказать поддержку. К таким нужно отнести, как показало демократическое совещание, прежде всего деревню и кооперацию. Совет крестьянских депутатов вовсе не представлял истинного настроения крестьянства. Но он должен был с этим настроением считаться, и это сказалось на содержании платформы Совета, выработанной его исполнительным комитетом в начале октября. Комитет призывал всех крестьянских депутатов «к энергичной поддержке признанного революционной демократией Временного правительства, которое одно только может довести страну до Учредительного собрания». Эта цель — подготовка Учредительного собрания — вместе с обороной страны представлялась комитету единственной очередной, и «тот, кто отвлекает народ» от этой подготовки «или не считает Учредительного собрания великим, решающим событием в деле народа», признавался «идущим умышленно или неумышленно против народных интересов». С этой точки зрения комитет считал и съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, назначенный на 10 октября в Петрограде, «несвоевременным и опасным», могущим «отдалить срок созыва Учредительного собрания и в гражданской войне погубить все завоевания революции». Он предлагал поэтому своим членам в армии и в тылу «отказаться от посылки делегатов на предполагаемый съезд». В резкую противоположность «революционной демократии» и даже правительственной декларации платформа крестьянских депутатов признавала, что хотя «мир — заветная мечта крестьянства, но мир крестьянство получит только тогда, когда армия наша будет боеспособной и защитит русскую землю от готовящегося раздела». Поэтому исполнительный комитет «считает предателями тех, кто бросает фронт и оставляет русскую армию беззащитной перед врагом». Он призывает солдат «крепко стоять перед врагом и не дать погибнуть от вражеского нашествия крестьянским надеждам на лучшую жизнь».

На тот же путь решительно вступила и русская кооперация, пославшая, как мы видели, со своего сентябрьского съезда декларацию с особым наказом на демократическое совещание. 4 октября открылся чрезвычайный съезд кооператоров в Москве, и, докладывая об исполненном поручении, Беркенгейм имел полное право сказать, что «без кооперации картина демократического совещания была бы иная» и что именно кооперация «дала перевес голосов за создание коалиционной власти». Это приводило кооператоров к логическому заключению, что и на выборах в Учредительное собрание кооперация не может отказаться от политической роли, вообще ей несвойственной, что она обязана выступить как отдельная политическая группа. «Общее впечатление, сложившееся у нас на демократическом совещании, — говорит Беркенгейм, — такое: в стране идет быстрая и стихийная организация рабочих и крестьянских масс. Она питает демагогию, а разные политические течения плетутся теперь в хвосте этой анархизации... Но я убежден, что еще не вся Россия превратилась в сумасшедший дом, что пока обезумело главным образом население больших городов».

Наблюдение Беркенгейма было, несомненно, правильно. Оно полностью подтверждается результатами выборов в городское демократическое самоуправление. Ко 2 сентября выборы состоялись в 643 городах из 779 и, по данным Министерства внутренних дел, дали следующие результаты:

Как видим, кучка, требовавшая себе от имени России «всей власти», в больших городах получила всего 7 %, а в остальных городах — только 2 % гласных. Половина всех гласных в малых городах, быт которых является переходным к сельскому, оказалась беспартийной: то есть политические партии вообще еще не проникли в эту среду. Поскольку они проникли, обыватель отдал преимущество несоциалистическим элементам перед социалистическими, которые, все вместе взятые, представляли в малых городах только треть гласных (36 %). Применяясь к распределению голосов городской группы в демократическом совещании, это значило, по расчету Б. Веселовского [102] , что за коалиционную власть высказалось в городах 9100 буржуазных гласных (беспартийных, к.-д. и национальные группы) и 60 % социалистических, то есть 4700; всего 13 800 из 16 935. Несомненно, не вся Россия «превратилась в бедлам». Но, к сожалению, группы, более близкие к центру и к государственному рулю, составляя ничтожное меньшинство в стране, были в столице близки к действительному захвату власти.

Кооператоры были правы, что при разноголосице и при шатаниях социалистических партий, при очевидной неспособности деревни разобраться в их аргументах, при возраставшей роли демагогии среди темной, непривычной к политической жизни крестьянской массы выборы в Учредительное собрание должны дать самый случайный и, быть может, пагубный результат. Роль «десяти миллионов кооператоров», близких к массам и заслуживавших их доверие, была при этом совершенно незаменима. Телеграммы на кооперативный съезд с мест показали, что собственно сама жизнь решила уже спор об участии кооперации на выборах. Из 66 оглашенных телеграмм 54 стояли за самостоятельное участие кооперации, и только 12 дали отрицательный ответ: очевидно, по тем же соображениям, которые руководили противниками участия (в том числе рабочей группой) на съезде: из боязни, что кооперация повредит успеху социализма. Резолюция съезда, принятая после горячих прений 81 голосом против 17 при 7 воздержавшихся, гласила, что «в Учредительное собрание должны быть избраны преданные российской республике люди дела, способные подчинить групповые, классовые и партийные интересы неотложным нуждам защиты отечества на фронте и в тылу и закрепить завоевания революции». Стоя на этой платформе, «кооперативные организации должны стремиться к объединению всех демократических течений, стоящих за энергичную и напряженную оборону страны и свободы, за водворение законности и порядка в стране силами самой государственно мыслящей демократии и за недопустимость избрания в Учредительное собрание представителей пораженчества и анархизма». «С этой целью», казалось бы, действительно могли быть объединены все «демократические» течения, стоящие на государственной точке зрения, включая и партию народной свободы, платформу которой резолюция целиком повторяла. Но здесь и сказалась роковая слабость русской прогрессивной общественности. Под «демократическими» хотели понимать только социалистические партии. Резолюция кооператоров прямо приглашала, где можно, «содействовать образованию блоков с социалистическими партиями и фракциями, стоящими на государственной точке зрения»; где нельзя «вступать в соглашение с отдельными (тоже социалистическими) партиями и фракциями», а где ни то, ни другое не удается, там «выставить самостоятельные списки». Такое устранение всей несоциалистической демократии при крайней слабости «социалистических партий, стоящих на государственной точке зрения», стояло в полном противоречии с основной задачей — объединить людей, «способных подчинить классовые интересы неотложным нуждам защиты отечества». Позиция большинства социалистических партий, даже и умеренных, была ведь прежде всего классовая. Это и оказалось подводным камнем, о который суждено было разбиться русской революции. Чтобы как-нибудь выйти из этого противоречия между классовой и государственной политикой, кооператоры прибегли к излюбленному средству русского обывателя. Они противопоставили «деятелей политических партий», связанных «партийной догмой», «людям дела, хорошо знакомым с самыми разнообразными сторонами и особенностями хозяйственной и бытовой жизни страны». Последние должны прийти в Учредительное собрание «не с готовым решением», а «лишь в углубленной, долгой работе над каждым больным вопросом... составить свое свободное суждение на основании своих общих, отвечающих интересам трудового народа идей и принципов». Эта попытка кооператоров — уйти от партий — лучше всего объясняется тем, что наличные социалистические партии им не подходили, а наличные партии, защищавшие их программу, не называли себя социалистическими. Так даже «люди дела», ожесточенно отрицавшие фразы, сами в конце концов оказались во власти фразы, загипнотизировавшей русскую «демократию» и лишившей ее всякой точки опоры на том опасном скате, по которому она скользила к гибели революции.

Среди социалистических партий, кроме плехановской, была, правда, и еще одна, которая, казалось, была бы способна стать на требуемую кооператорами государственную точку зрения. Мы подразумеваем небольшую интеллигентскую группу «народных социалистов» — старых народников «Русского богатства», соединившихся с той бесформенной и неясной в политическом отношении группой, которую со времени первой Думы окрестили именем «трудовиков», заменявшим ей программу. Русское народничество по традиции было менее связано социалистической догмой, чем правоверный социал-демократизм. Оно всегда обнаруживало более способности и желания ближе всмотреться в «особенности хозяйственной и бытовой жизни страны». Именно это течение попыталось поэтому создать самостоятельную теорию русского аграрного социализма. Правда, зато это течение было теснее связно с культурными и идейными традициями русского интеллигентства — и за это особенно подвергалось нападкам «научных» марксистов. Как бы то ни было, около этого старого знамени, Михайловского и Анненского, собралась группа людей, талантливых, знающих, любящих родину и кристально честных. В русской политической жизни они занимали своеобразную позицию обитателей «культурного скита», добровольных анахоретов, свято хранивших неугасимый огонь на старом алтаре. Но теперь русская жизнь и их вызвала наружу. Они могли оказаться нужнее многих других в этом процессе превращения фанатиков отвлеченного социализма в трезвых политических деятелей — процессе, с которым русская жизнь так печально запоздала. Их политическое настроение известно нам из речи А. В. Пешехонова, одного из «лидеров» группы, на демократическом совещании.

Второй съезд «трудовой народно-социалистической партии» (так называла себя группа после слияния с трудовиками) для определения предвыборной платформы в Учредительное собрание собрался в Москве 26 сентября. Он не был многолюдным. Провинция часто впервые приходила тут в соприкосновение со своим центром. Съехалось около 70 членов партии. Председателем был избран Пешехонов; докладчиком от ЦК выступил В. А. Мякотин. Значительная часть того, что он сказал, могла быть сказана «кадетом». Он отметил крушение многих надежд со времени первого съезда. Власти нет. Нет и многовластия. Есть анархия. Боялись «контрреволюции», которой не было. Теперь она есть, «взращенная ошибками революции». Этим ошибкам партия недостаточно противодействовала. Она не протестовала против нарушения всех гражданских свобод демократическими учреждениями и против попыток их стать рядом с властью государственной. В Советах она была «подголоском иных партий, меньшевиков и эсеров». Между тем у партии есть свой лозунг. «Сейчас он непопулярен, ибо требует жертв от масс: но мы никогда не искали только популярности». Этот лозунг, такой необходимый для данного момента, — «общенародность», служение общенародным интересам — старый лозунг партии. В национальном вопросе «мы — федералисты, но и сторонники Российского государства». Что касается отношений к другим партиям, «раньше всего мы отгораживаемся от большевиков, ибо у них один метод — насилие, ибо они по существу — не социалисты». Из трех групп, на которые разделились эсеры, партия народных социалистов ближе к «Воле народа» и к Авксентьеву, то есть к правому крылу и к центру. «Черновцы» — те же большевики. Но все три течения «организационно связаны», и потому партия не может на выборах идти ни с одним. От «Единства» и от меньшевиков партию отделяет аграрный вопрос. Но «как быть с партией к.-д.?» Они — не социалисты и в ряде вопросов — противники. Но они вовсе не «правые», их программа — вовсе не «программа помещиков». «У нас есть с ними общие пути»: «задачи политического устройства страны, воспитания правового сознания народа».

Этот небанальный доклад вызвал ожесточенные возражения со стороны типичного представителя трудовиков, члена I Думы, Брамсона. Нельзя отказываться от соглашения с социалистическими партиями иначе мы себя «изолируем». Нельзя подходить с упрощенной точкой зрения к большевикам: они слиты с массой, живут в ней, и с ними партии трудовых классов придется «конкурировать». Напротив, от к.-д. надо «решительно отмежеваться». Они, конечно, «старый капитал, накопленный народом», «партия культурная», «не корниловцы». Но... «у них никогда не было гражданского мужества». Кадеты, возражал откровеннее Стааль, хотят остаться на позициях 1 марта. Но революция — явление социальное, а не только политическое. И нельзя поэтому «идти к народу с проповедью одного только самоограничения: этого народ, чувствующий себя победителем, не поймет». Нужно заставить народ «возненавидеть монархию», а для этого надо вынуть из портфеля обвинительный акт против августейших особ. Ввиду этих возражений новых союзников А. В. Пешехонов попытался занять примирительную позицию, и при этом пожертвовал к.-д. Мы стремимся, говорил он, стихийную борьбу классов ввести в формы государственные. Единственные партии, резко определившие свою политическую позицию, к.-д. и большевики, напротив, разъединяют эти два момента. Большевики признают лишь стихийную борьбу классов, а у к.-д. «другая крайность: они так же упрямо хотят знать лишь чистые государственные формы». Коалицию с к.-д. (как с интел-лигентами-государственниками) он «понимает и допускает». Но за к.-д. стоит еще и торгово-промышленный класс; и вот идеи «коалиции с буржуазией» он не понимает. Собственную цель партии следует высказать ясно, не смущаясь несоответствием ее сил ее целям. Силы притекут сами, «если мы будем ярче, полнее и сильнее выявляться».