Чтение онлайн

Началось голосование. Платформа, ответственность, «представительное учреждение, впредь до Учредительного собрания отражающее волю страны», — словом, все содержание пункта первого принято было громадным большинством 1150 против 171 при 24 воздержавшихся. Оппозиция более чем удвоилась при втором пункте, содержавшем положения о «цензовых элементах» и о «выделении» представительного органа «из среды» совещания — положения, против которых возражал Троцкий. Второй пункт был принят 774 голосами против 385 при 84 воздержавшихся. Это был максимум оппозиции, и большевики увидали, что они не в состоянии повлиять на исход голосования. Тогда они перешли к тактике воздержания. Когда ко второму пункту была внесена поправка, что в представительном органе должно быть обеспечено преобладание демократии, то число сторонников пункта поднялось уже до 941 и только 8 голосовали против. Но 274 воздержались. В третьем пункте вставка Церетели о «санкции» представительного органа правительством вызвала такое возбуждение, что перед голосованием Церетели сам выбросил эти слова. Тогда чистая «подотчетность» и «ответственность» была принята центром при участии большевиков против правых элементов почти теми же цифрами голосов, как и первый пункт: 1064 против одного при 123 воздержавшихся. Последний пункт резолюции предлагал президиуму «к завтрашнему дню представить проект выборов постоянного учреждения из состава съезда», а также избрать пять представителей из своей среды для немедленного «содействия» образованию власти на вышеуказанных началах, с «санкцией» и под условием отчета в своей работе вышеупомянутому правительственному учреждению. Этот пункт принят был 922 голосами против 5 при 233 воздержавшихся.

Настроение совещания, таким образом, выяснилось окончательно. В нем был сильный центр, защищавший бесполезный компромисс, неприемлемый для правительства, и два крыла, стоявшие за чистую и последовательную тактику: более сильное крыло — за тактику большевиков, более слабое — за тактику Временного правительства. Численно эти части можно выразить цифрами: центр — около 774, правое крыло (кооператоры, самоуправление, деревня) — от 123 до 171, левое крыло (большевики и левые эсеры) — от 233 до 274. Последняя группа, заметив свое бессилие повлиять на совещание, поспешила тотчас же от него оторваться.

Для конца совещания она спровоцировала скандал. Луначарский перед голосованием резолюции в целом заявил, что большевики будут голосовать против нее, потому что смысл резолюции оказался значительно измененным путем якобы «стилистических» поправок. Так, иронически говорил он, после «кооперации с гражданами кооператорами» появилась «санкция» правительством представительного органа; вместо того чтобы «творить власть», проектируемый орган лишь содействует созданию власти, причем степень содействия оказывается неопределенной. Возражения были справедливы: в инкриминированных словах действительно заключались не «стилистические», а принципиальные разногласия. Совещание шло на то, чтобы вскрыть это разногласие. Но теперь, когда о нем было громко заявлено, председатель Авксентьев и Церетели поспешили на выручку, готовые пожертвовать обнаружением принципиального разногласия с большевиками в самой резолюции. Вставка о «санкции» уже изъята, констатировал председатель. Вместо слова «содействовать» Церетели предложил сказать — в сущности так же неопределенно: «принять меры к созданию власти». Но он имел неосторожность прибавить: «с этих пор, говоря с товарищами большевиками, я буду брать нотариуса и двух писцов». В зале поднялся невообразимый шум. Большевики требовали призвать Церетели к порядку и грозили уходом. Сторонники Церетели устроили ему овацию. После перерыва в половине четвертого ночи Церетели заявил, что его замечание относится только к двум говорившим большевикам — Луначарскому и Каменеву. Инцидент был объявлен исчерпанным.

В отсутствие части большевиков вся резолюция в целом была поставлена на голосование. Голосование дало результат: 829 (центр и правое крыло) за резолюцию, 186 (левые) против, 69 воздержались.

Следующий день, 21 сентября, прошел в переговорах фракций о числе мест в «российском демократическом Совете». В половине седьмого вечера, с опозданием в 3 1/2 часа, при полупустом зале Войтинский прочел демократическому совещанию доклад об этом. Затем начались новые переговоры с фракциями и группами. Крестьянские депутаты потребовали двух третей голосов, рабочие — половины. Центр и левые хотели производить выборы по партиям, правые — по группам. В полночь Войтинский сделал окончательные предложения, которые были приняты без прений. Общее число членов Совета будет 308. Каждая партия или группа введет туда приблизительно 15 % своих присланных на совещание членов. Таким образом, с поправками будет: от городов и земств по 45 членов, от Советов рабочих и солдатских депутатов и крестьянских депутатов — по 38, от кооператоров — 19, рабочей кооперации — 5, профессиональных союзов — 21, от национальных организаций — 25, от действующей армии — 26, от флота — 3, военно-окружных организаций — 2, казаков — 6, торгово-промышленных служащих и железнодорожников — по 5, земельных комитетов — 7, экономических организаций — 6, от крестьянского, учительского союзов и почтово-телеграфных служащих — по 2, адвокатуры — 1, прочих организаций — 7.

22 сентября на заседании демократического совещания оглашен и утвержден был список лиц, выбранных группами и партиями в «демократический совет». Затем Войтинский произнес заключительное слово, которое звучало очень минорно: «Мы увозим с совещания чувство тревоги, ибо глубокое внутреннее расхождение, обессилившее русскую демократию, нашей работой не изжито... Мы не нашли в себе достаточно сил для разрешения стоявших перед нами вопросов.., мы не нашли новых путей... Все-таки мы нашли несколько общих положений, которые нас объединяют... Мы увозим отсюда глубокое сознание, что общий язык, общий путь, общая тактика должны быть найдены демократией». «Если этого не будет, то неминуемо крушение всех наших чаяний и гибель революции». Как бы в виде иллюстрации к этому надгробному слову последнее заседание демократического совещания окончилось новым конфликтом с большевиками по поводу попытки меньшевиков найти «общий язык» хотя бы в вопросе об «активной внешней политике» и об ускорении «демократического мира». Дан прочитал проект «воззвания к демократии всех стран» — один из перепевов циммервальдских мелодий. Но большевики заявили, что воззвание меньшевиков захватило их врасплох: в сущности это была попытка отнять у них монополию на циммервальдизм. После продолжительного шума и перерыва Рязанов прочел большинству собрания обвинительный акт: «Ответственные руководители совещания вели “закулисную соглашательскую работу” и хотя плоды этой работы взяты обратно, но нашедшая в них отражение капитуляция части совещания перед безответственными и цензовыми элементами проводится его официальными вождями на деле». Состав предпарламента «подобран, как и состав совещания», потому что «задачей организаторов предпарламента является не создание демократической власти, а по-прежнему только поиски соглашения с буржуазией». Ввиду этого большевики, «с еще большей силой отстаивая теперь, после опыта демократического совещания, необходимость передачи всей власти Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, посылают своих представителей в предпарламент» только для того, «чтобы в этой новой крепости соглашательства обличать всякие попытки новой коалиции с буржуазией».

Рядом с шатаниями меньшевистского центра это была по крайней мере определенная позиция. Люди, которые ее заняли, не смущались противодействием и не могли быть смягчены уступками. Они знали, куда идут, и шли в одном, раз принятом направлении к цели, которая с каждым новым неудачным опытом «соглашательства» становилась все ближе. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов уже стал прочной базой их в этой борьбе. Туда они шли с резкой критикой «штемпелеванных союзников Корнилова» в демократическом совещании (так называлась «коммерческая демократия» кооперации), там принимали желательные им резолюции против «соглашателей» и оттуда приносили их на трибуну Александринского театра. Петроградский Совет и петроградские рабочие — это была та галерея, для которой они устраивали свои спектакли на «демократическом совещании».

Временное правительство формально шло своим путем при реконструкции кабинета. Мы видели, что Керенский уже 20 сентября считал переговоры с «цензовыми элементами» Москвы законченными и 21-го собирался опубликовать список членов нового правительства. Но фактически ему приходилось выжидать результатов совещания, так как ни Церетели не считал допустимым формирование власти так демонстративно независимо от совещания, ни москвичи не решались вновь ехать в Петроград, пока не были устранены по крайней мере принципиальные препятствия к их вступлению. К таким препятствиям относились и платформа 14 августа, и ответственность перед новым представительным органом, выбранным совещанием. Для А. Ф. Керенского неприемлемо было только второе условие.

Церетели и Чхеидзе приехали в Зимний дворец. В их толковании принятая ночью резолюция ни в чем не противоречила намерениям Керенского и оставляла ему полную свободу для продолжения переговоров с москвичами. Они обнадежили Керенского, что «ответственность» перед «предпарламентом» может быть истолкована не в политическом смысле «парламентарной» ответственности, а в более общем смысле моральной ответственности и подотчетности только партийной. На почве, таким образом расчищенной, уже были мыслимы дальнейшие переговоры. По новому приглашению Керенского, москвичи согласились выехать в Петроград на 22-е.

«Настроение» цензовых элементов. В пятом часу дня в Малахитовом зале Зимнего дворца собрался полный состав правительства, представители демократического совещания в лице Чхеидзе, Церетели, Гоца, Авксентьева, городских голов двух столиц, Шрейдера и Руднева, представителя земской группы Душечкина и представителя кооператоров Беркенгейма, четверо приглашенных москвичей: кандидаты в министры и двое членов ЦК партии народной свободы Набоков и Аджемов. В своей вступительной речи А. Ф. Керенский сформулировал задачи собрания так, как их понимали и представители «цензовых элементов». Задачи правительства лицом к лицу с возрастающими внешними и внутренними затруднениями — самые элементарные: поднятие боеспособности армии, устранение экономического распада и борьба с анархией. В своей деятельности правительство руководствовалось только программами, выработанными в его собственной среде, комбинируя интересы всех элементов населения. Опубликование новых пространных деклараций — работа тщетная: нужны не декларации, а осуществление определенных мероприятий. Постановления демократического совещания имеют огромное значение как показатель настроения широких общественных слоев. Но они так же необязательны для правительства, как и постановление предварительного совещания московских общественных деятелей. Источник власти один: он в революции 27 февраля и в традиционной передаче полномочий от созданного революцией правительства. Власть, как и революция, ее создавшая, общенациональна, суверенна, ни от кого независима. Назначение нового правительства принадлежит только ей одной. Ввиду трудности положения она сама, по своему почину, решила подкрепить себя временным совещанием, с которым постарается действовать солидарно. Но, конечно, она не может быть ответственна перед этим совещанием, которое ею же и организуется из представителей разных партий, классов и групп населения и будет иметь лишь совещательное значение. Временное правительство полагает, что спасение страны возможно лишь при прочном и тесном блоке буржуазных и демократических элементов, с чем согласно и большинство совещания. Правительство такого состава должно быть организовано сейчас же, немедленно, и завтра должен быть опубликован его состав.

B. Д. Набокову оставалось только согласиться со всем тем, что сказал министр-председатель. Но, соглашаясь, он указал, однако, что между точкой зрения Керенского и взглядами демократического совещания продолжает существовать огромная разница. Он отметил и три основных пункта этого отличия: 1. Источник власти, по мнению правительства, есть традиционная передача власти от революции 27 февраля, тогда как демократическое совещание считает себя источником власти. 2. Программа 14 августа, с точки зрения Керенского, есть лишь программа отдельных групп населения: по мнению совещания, она должна быть обязательна для правительства и 3. Предпарламент, по мнению министра-председателя, должен быть лишь совещательным органом, а демократическое совещание требует ответственности министров перед этим органом. В. Д. Набоков просил представителей совещания сообщить, как смотрит «революционная демократия» на все эти вопросы.

Ответ Церетели отличался его обычной изворотливостью. Вопрос об источнике власти, отвечал он, теперь стоит так же, как и прежде. И прежде, и теперь власть создавалась соглашением цензовых и демократических органов (это, конечно, юридически неверно). Только теперь нужно уже не одно соглашение этих классов, а соглашение всей страны, что может быть достигнуто осуществлением «яркой демократической программы». Это и есть программа 14 августа, дополненная программой Верховского в вопросе о боеспособности армии и требованием «безотлагательного сношения с союзниками относительно приближения мира на основе целости и независимости России и в духе идей русской революции». О предпарламенте тоже нечего спорить: «мы его уже создали»; правительству остается «санкционировать» его и дополнить цензовыми элементами. Предпарламенту «должны быть предоставлены функции контроля власти, право вопросов и выражения доверия или недоверия к правительству». Главным препятствием к соглашению является возможное недоверие. Цензовые элементы не верят любви демократии к родине, а демократия не верит любви цензовиков к революции. Стоит устранить это, и тогда создать коалицию будет нетрудно.