Чтение онлайн

На суде у преступников есть такой прием самозащиты: внезапное оглупение. Он-де не знал, что это чужая квартира; он-де никогда не думал о том, что револьвер может выстрелить; он надеялся, что, может быть, яд вдруг не подействует…

Вряд ли русские социалисты захотят прибегать к этому приему самозащиты…

Я думаю, они просто увидели, что дело, которое они всю жизнь готовили, есть дело слишком волевое, прямолинейное и грязное; увидели и поспешили отойти. Что же, если у большевиков из грязи вырастет социализм, тогда они скажут: «Ах, вот и социализм сделался! Да благословит нас Маркс, а мы – чисты и невиноваты»… А если у большевиков из грязи выйдет одна только гибель лучших людей и разорение страны, тогда они скажут: «Ах, какая вышла недурная демократия! Да благословят вас братья Гракхи, а мы – чисты и невиноваты… ведь мы предвидели, мы протестовали»…

Пусть говорят. Но мы скажем другое.

В мире началась великая и жестокая гражданская война. В этой войне не три группировки, а две: красная и белая. Социалисты же всех стран искони пребывали и ныне пребывают в красном лагере. Их отмежевание от коммунистов ни для кого не убедительно: они остаются их передовою инженерною ротою. Они верят в ту же противоестественную химеру; они идут по тому же пути; они хотят того же и готовят то же самое. Различие лишь в темпе, в оттенках и в стремлении переложить на коммунистов черную работу крови, эксперимента и риска.

По существу же, перед нами единый стан социалистов-интернационалистов. И Дзержинский свирепствовал в России в качестве боевого органа этого единого стана. Он делал в России то, что ныне готовится во всех странах, во всем мире: он вырезал от лица победившего социализма его врагов. Это совершится везде, где социалисты приведут к власти коммунистов. И всюду, где это совершится, совершенное будет иметь тот же смысл и то же значение: это будет актом единого, социалистически-интернационалистического дела, – не эксцессом, а обдуманным поступком, тактическим и программным «достижением»…

Не будем наивны. Люди совершают много того, чего они «сами не делают»; и ответственность за это не слагается с них…

Кто же, кто совершил поступки поляка, социалиста и интернационалиста Феликса Дзержинского??

«Последние новости» (Париж, 1920–1940) – ежедневная газета. В конце 1921 г. на заседании парижской группы партии кадетов была принята «новая тактика», в частности предлагалось бороться против большевиков совместно с эсерами. Поэтому на страницах газеты можно встретить журналистов обоих политических направлений.

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – политический деятель, историк, публицист, редактор. Более десяти лет руководил газетой «Речь» (совместно с И.В. Гессеном), почти 20 лет – «Последними новостями». Он занимался историей русской культуры, был прекрасным оратором и, конечно, поэтому оказался докладчиком на празднике Русской культуры. К тому же в 1925 г. в Праге вышла его книга: «Национальный вопрос (Происхождение национальности и национальный вопрос в России)».

Мы все чувствуем себя русскими и непосредственно понимаем смысл этого слова. Но объяснить чужому, что значит чувствовать себя русским, так же трудно, как объяснить, почему мы воспринимаем один цвет, как зеленый, а другой как красный. Чувство национальности, которое нас здесь объединило, по существу своему субъективно: оно само определяет и творит свое содержание. На это субъективное ощущение нет апелляции. Мы горячо и убежденно говорим о «русской крови», которая течет в наших жилах, и охотно повторяем старую поговорку семнадцатого столетия, что «кровь гуще воды», – хотя с научной точки зрения основывать национальное чувство на кровном родстве – есть величайшая ересь. Мы признаем народную сказку, московский боярский костюм, наконец, нашу веру – русскими, хотя ученые и говорят нам, что сказка повторяет ходячий международный сюжет, в костюме – заморские материи выкроены под татарский или польский покрой, а вера наша получена от греков. Мы с полной уверенностью утверждаем подчас, что наш народ – самый лучший на свете и что ему суждена великая будущность, – нисколько не смущаясь тем, что большинство других народов говорит о себе то же самое. Нечего и говорить, что наш язык для нас, – самый богатый, самый благозвучный, самый выразительный, – не то, что французский или английский. И когда удивленный и огорченный отец-эмигрант слышит от сына, пришедшего из французского лицея или английского колледжа, что самый лучший язык и самый великий народ есть французский или английский, ему приходится признать, что закон психологии тут один и тот же, но примириться с этим – очень трудно. Субъективно, конечно, мы правы во всех подобных утверждениях: мы так чувствуем: мы хотим, чтобы так было. Мы воспринимаем все сложное содержание нашей культуры, веками копившееся, составленное из самых разнообразных источников – с византийского юга, со скандинавского севера, с германо-польского запада или с кочевого востока, – как наше русское, ибо мы его ассимилировали, уподобили себе, переварили в себе и сознаем, как наше национальное. Наша воля есть высшая инстанция; эта воля – быть русскими – и есть самая сердцевина нашего национального чувства. Ренан в своем знаменитом этюде «Что такое нация?» метко определил национальное чувство, как ежедневно повторяемый молчаливый плебисцит о желании и о решении членов нации – быть, чувствовать и действовать вместе. Такой именно плебисцит мы производим сейчас в этом зале. Для этого мы здесь собрались и принесли сюда такую нашу волю.

Однако же, субъективное чувство превратилось бы в произвол, в каприз, в какую-то химерическую мечту, если бы оно было

только личным чувством, – и если бы за ним не стояло никакого положительного содержания. Конечно, это не так с национальным чувством. Оно, во-первых, не личное, а коллективное, и вырабатывается процессом долгого общения; а затем и в содержании его отложился материал культуры, нажитой веками совместной жизни. Мы называем этот материал русским, а не великорусским, потому что такова была совместная жизнь различных славянских и неславянских народностей, составивших русскую амальгаму, и так воспринимался этот соединенный результат в течение веков. Уже из далекого от нас двенадцатого века нашей истории, когда еще не было забыто иностранное происхождение самого слова: «русский», донесся до нас скорбный возглас тогдашнего русского патриота-интеллигента, – такой близкий нам как раз теперь возглас: о русская земля, ты уже далеко осталась за холмами («русская земле уже за шеломенем еси»).

Нашу волю – быть и остаться русскими мы, таким образом, основываем на восходящем далеко вглубь истории процессе – на длинном ряде поколений, в котором мы можем проследить выражение этой воли. Правда, вначале эта связь чувствуется слабо, неопределенно, – и часто рвется, мысль о ней едва теплится на верхах тогдашнего общества. Когда, например, в завещании Симеона Гордого (1363) мы читаем пожелание, «чтобы не престала память родителей наших и наша, – и свеча бы не угасла», мы усматриваем в этих трогательных словах первый проблеск сознания преемственности русских государственных задач. A знаменитый историк Ключевский зажег у гроба Сергия Радонежского лампаду, которая осветила связь этих государственных задач с необходимой по тому времени религиозной санкцией. Мы знаем, однако, что и эта государственность, и эта религиозная санкция сделались уже в 16 веке предметом самых сильных сомнений и самых жестоких споров между тогдашними интеллигентами; сомнений и споров, за которые платились жизнью. Содержание этих споров нам уже более близко: мы узнаем в них зародыши тех самых разногласий, которые мучили русскую интеллигенцию с конца 18 столетия, а сто лет спустя превратились в острую политическую борьбу. Итак, связь поколений, творивших русскую культуру, – и материальную, и духовную, есть для нас непререкаемый факт, – даже независимо от содержания этого творчества.

Но для преемственности культуры недостаточно одной традиции, которую не сознают современники и которую лишь задним числом восстанавливают историки. Нужна связь живая, нужна непосредственная преемственность усилий, направленных к достижению одной цели. Нужно, притом, единство задач и единое понимание их. Нужен для всего этого единый язык, – и правильно поставленная национальная школа. Нужно, наконец, чтобы голос отдельных творцов культуры не пропадал и не оставался гласом вопиющих в пустыне, непризнанных отечеством пророков; нужна интеллигентная среда, могущая воспринять, передать и умножить плоды творчества, дать ему более широкий отголосок, большую внутреннюю крепость и силу. Для такой культурной традиции в нашей истории условия сложились не раньше реформ Петра Великого. Только с этого времени можно датировать появление в России непрерывной, живой и сознательной культурной традиции. О содержании этой традиции не будем сегодня спорить. В ней каждый может искать то, что ему нравится. Но в ней, все-таки, есть определенное главное русло, которое не прерывается, не иссякает и последовательно приводит нас из нашего прошлого в наше настоящее. И когда мы говорим о русской культуре, то мы имеем в виду, прежде всего, это главное русло. Спор тут прекращается, потому что налицо объективные бесспорные факты.

Главным из них является самый факт существования этой непрерывной связи, возникшей давно, но крепнущей и приобретающей непрерывность лишь по мере приближения к настоящему времени. По мере того же приближения мы все определеннее узнаем в целях, преследовавшихся предшествующими поколениями, наши собственные цели. Именно в результате этого непрерывного общения и работы над задачами культурного творчества стабилизируется, наконец, и главное орудие этого общения, культурный язык. Нужно ли прибавлять, что этим нашим языком, – языком русской культуры, является язык Пушкина и пушкинской эпохи.

Только с момента этих достижений и становится возможным творчество культуры в высшем смысле этого слова. Ибо русская песня, русский костюм, русская вышивка, русский фольклор, – это еще не культура. Это только ее задатки, более или менее многообещающие. Это еще не национальность, а только этнография. Народности, не создавшие еще высшей культуры, могут, конечно, дорожить и этим скромным национальным фондом. Но наша Россия может законно претендовать на нечто гораздо большее. Ибо работа поколений уже дала у нас первый высший расцвет. У нас уже были свой классический период национального культурного творчества, подобный тому, какой Франция пережила в веке Людовика XIV, а Германия в эпоху Гёте и Шиллера. Мы только пришли, по условиям нашего развития, веком и двумя позже. Наш классический период относится не к 17 веку и не к концу 18, а к середине девятнадцатого. Начиная этот наш классический период Пушкиным, – и кончая его Толстым, мы можем сказать, что в общем он длился около полувека: примерно, от 1820-х годов до 1870-х.

К этому недолгому промежутку времени относятся наши лучшие создания в области литературы, живописи и музыки: те, которые дали нашей культуре всемирную известность и славу и обеспечили ей всемирное признание. Наиболее зрелые произведения Пушкина, весь Тургенев и Гончаров, лучшие произведения Достоевского и Толстого, – в литературе. Весь Глинка и Даргомыжский, за ним Балакирев, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, вся «могучая кучка», смело выступившая тогда, когда Германия, уже имевшая Вагнера, еще пробавлялась Мендельсоном, а Франция продолжала восхищаться Мейербеером, – вот русский классический вклад во всемирную музыку. Всемирная слава для русской живописи наступила позднее; но Брюллов и Иванов, а за ним Федотов и плеяда передвижников остаются нашим классическим культурным достоянием. Не говорю о науке, о которой вам скажут сейчас, и о тогдашней публицистике, оставившей нам в наследие самый глубокий из национальных споров, – спор западников со славянофилами, – и бессмертное имя Герцена. Вот наш культурный актив, которые мы смело можем противопоставить утверждению Чаадаева, что у нас не было прошлого, нет настоящего – и будущее наше темно.