Чтение онлайн

Наиболее заметным отличием русского государственного права от европейского следует признать концепцию государственной власти как единственного субъекта прав, не ограниченного правами отдельных лиц и групп населения. На Западе такая концепция не вполне чужда политической теории, но применения в жизни никогда не получала. Практически она осуществлялась, кроме России, только на Востоке и в странах внеевропейских.

Неограниченность государственной власти не следует смешивать с независимостью от социальной базы, в смысле вне-или надклассового ее характера. Надклассового государства история не знает (оно принадлежит будущему), а классовая природа русской государственной власти была всегда выражена не менее ясно, чем в любой европейской стране. Несмотря на неограниченность русской власти, политика ее всегда определялась интересами господствующего класса или комбинации классов.

Не следует также смешивать юридическую неограниченность власти с ее бюрократическим всесилием и вездесущием. Власть Федора Иоанновича была более неограниченна, чем Николая I, хотя эта последняя осуществлялась вся сверху через посредство «сорока тысяч столоначальников», а московская власть широко пользовалась самодеятельностью общественных ячеек. Но власть Николая была ограничена правами привилегированных сословий, и прежде всего правом собственности, тогда как власть московских царей никакими правами подданных не ограничивалась, а только интересами той социальной базы, политическим возглавлением которой она была, и той идеологией, которой она служила и которая ее освещала. Вообще ограниченность русской власти правами подданных (иными словами перерождение ее в «правовую власть») характерно как раз для эпохи наибольшего развития бюрократизма – от манифеста о вольности дворянства 1762 г. до революции 1917 г. Ограничения эти росли под влиянием выгодных для господствующего класса идеологий, шедших с Запада (начиная с Монтескье), и были одним из главных проявлений европеизации. (Интересно, однако, что первая фаза европеизации не повлекла за собой усиления лично правового начала: Петр жил как раз в эпоху, когда теории западных мыслителей ближе всего подходили к концепции неограниченной власти, и имел возможность обосновывать «правду воли монаршей» естественным правом.)

Неограниченность государственной власти не исконное явление в русской истории, по той простой причине, что до 16-го века русского государства не существовало. Существовала только идея государства, исконно присущая церковным властям и постепенно воспринимавшаяся будущими «государями», великими князьями московскими. И идея эта не русского, а церковно-византийского происхождения. Но в процессе возникновения государства, в процессе превращения частно-правовых по существу союзов удельного времени в Московское Государство, власть становилась государственной в той самой мере, в какой она становилась неограниченной. Ограниченной государственной власти Россия, до 18-го века, не знала.

Русское слово «государство» получило свой настоящий смысл в столетие, отделяющее утверждение удельной гегемонии Москвы над всей Великороссией при Василии Темном от окончательного закрепления государственного бытия при Иване Грозном. На языке догосударственной России слово «государь» означало собственника, владельца, преимущественно владельца «людей»; а «государство» – отношение «государя» к его собственности, обладание, неограниченное право распоряжения и хозяйствования. «Государство» было единственной формой неограниченного права в удельном обществе. Когда неограниченная власть, приписывавшаяся монарху церковно-византийской идеологией, стала реальностью, удельный язык не мог найти других слов для ее обозначения как «государь» и «государство». Публичную власть, отныне неограниченную, уподобили неограниченному праву собственности, а царя хозяину. Это можно, конечно, рассматривать как идеологическое «сублимирование» вотчинного взгляда на княжескую власть как собственность. Но для русского процесса характерно, что тогда, как по-польски (и по-украински) соответствующее государству слово («государство»), стало означать всякое хозяйство, московский государь стал единственным субъектом «государства». Все прежде существовавшие личные права слились в одном государстве, неограниченном хозяине всех. Конечно, классовая природа московской власти позволила ей осуществить это единство в одном только юридическом плане, экономически московское «государство» ни в какой мере не преодолело анархического индивидуализма, свойственного классовому обществу. Но любопытно, что теперь, когда перед наследницей московской власти стоит уже объективно осуществимая задача превращения государства в хозяйство, – государство все еще обозначается словом когда-то означавшим власть хозяина.

В Европе возникновение государственной власти из до-государственного общества сопровождалось не поглощением всех личных прав в одном субъекте государства, а наоборот, дальнейшим развитием лично-правовых норм обычного, до-государственного права. Они получили мощную поддержку римского права, в частностях видоизменившегося и заменившего старое право, но проникнутого совершенно теми же началами индивидуализма и процессуального формализма и давшего европейскому праву окончательное идеологическое оформление. Личное право и процессуальные формы определили собой весь характер новой Романо-Германской культуры, отделив ее от России, Востока и всего вообще человечества и дав ей совершенно особую самобытность. Так что отсутствие развитой системы личных прав и идеологически сублимированных процессуальных форм, отделяя Россию от Запада, сближает ее со всеми другими культурными народами мира. Точнее говорить не о самобытности России по отношению к Европе, а скорей о самобытности Европы по отношению к России и Востоку.

Однако и в России была своя «рецепция римского права». Только это было церковное право Второго Рима, чуждое индивидуализму и процессуализму германо-римского и развившее римское право не в динамическую (процессуальную) систему отношений лица к лицу, а в статическую сверхличную систему праведного закона. Для западного правового мышления (как и для русского до-московского) справедливость – право субъекта на восстановление его нарушенных прав. Для московского государственно-церковного мышления правда – осуществление властью порядка, предписанного властью высшей. В условиях классовой анархии такая концепция плохо гарантирует действительное осуществление правды; но в государстве подлинно – организованном именно такая концепция будет наиболее соответствующей идеологии Общего Дела.

Весьма возможно, что развитие и сублимацию личного и процессуального права приходится оценивать как великую заслугу Европы перед человечеством; но не потому, конечно, чтобы такое право было само по себе нужно не-европейским народам, а потому, что оно было необходимым условием создания научно-технической культуры, главного оправдания Запада перед историей. Юридическое мышление Европы, по-видимому, не более как другая сторона одного и того же аналитического, разделительного подхода к действительности. Только атомистически-процессуалистическое общество могло стать «месторазвитием» того методологического формализма, без которого научная техника не могла возникнуть. Из этого, однако, еще не следует, что и для дальнейшего своего развития научно-техническая культура нуждается в европейском индивидуализме и формализме.

Наоборот все заставляет думать, что коллективизм, свободный от индивидуалистических и формалистических пережитков и примесей, гораздо более благоприятная среда для научно-технической культуры в ее современной стадии развития (а тем более, в будущих). Такая среда может со временем сложиться и в Европе, как результат развития пролетарского сознания, но такое развитие встречает там препятствия, не легко преодолимые. Поэтому ближе к осуществлению такой среды те страны, которые несмотря на восприятие научно-технической (индустриальной) культуры свободны от индивидуализма и правового формализма – как Япония, Китай, и, особенно, Советская Евразия. В этой последней новому коллективизму не стоило большого труда смести слабые ростки юридического индивидуализма и формализма, возникшие за короткий период «правовой», дворянско-буржуазной государственности.

«Вестник Русского студенческого христианского движения» (Париж, 1925 – издание продолжается), название изменялось. С 1990 г. указание на «студенческое» отсутствует.

Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – философ, историк, литературный критик, публицист. Первым опытом его редакторской работы стали два номера петроградского журнала «Свободные голоса». В 1925 г. уехал за границу. В 1929–1930 гг. был соредактором «Вестника РСХД». Много писал для журналов «Путь», «Современные записки», «Вёрсты», критиковал «денационализирующее западничество» разночинской интеллигенции. В статье «Будет ли существовать Россия?» противопоставил ей «творческую, национальную» интеллигенцию, относя к ней и журналистов.

Вопрос этот, несомненно, покажется нелепым для большинства русских людей. Мы привыкли, вот уже одиннадцать лет, спрашивать себя об одном: скоро ли падут большевики? Что за падением большевиков начинается национальное возрождение России, в этом не было ни искры сомнения. В революции мы привыкли видеть кризис власти, но не кризис национального сознания.

Многие не видят опасности, не верят в нее. Я могу указать симптомы. Самый тревожный – мистически значительный – забвение имени России. Все знают, что прикрывающие ее четыре буквы СССР не содержат и намека на ее имя, что эта государственная формация мыслима в любой части света: в Восточной Азии, в Южной Америке. В Зарубежье, которое призвано хранить память о России, возникают течения, группы, которые стирают ее имя: не Россия, а «Союз народов Восточной Европы»; не Россия, а «Евразия». О чем говорят эти факты? О том, что Россия становится географическим и этнографическим пространством, бессодержательным, как бы пустым, которое может быть заполнено любой государственной формой. Одни – интернационалисты, которым ничего не говорят русские национальные традиции; другие – вчерашние патриоты, которые отрекаются от самого существенного завета этой традиции – от противостояния Исламу, от противления Чингисхану, – чтобы создать совершенно новую, вымышленную страну своих грез. В обоих случаях Россия мыслится национальной пустыней, многообещающей областью для основания государственных утопий.

Можно отмахнуться от этих симптомов, усматривая в них лишь новые болезни интеллигентской мысли, – к тому же не проникшие в Россию. Но никто не станет отрицать угрожающего значения сепаратизмов, раздирающих тело России. За одиннадцать лет революции зародились, развились, окрепли десятки национальных сознаний в ее расслабевшем теле. Иные из них приобрели уже грозную силу. Каждый маленький народец, вчера полудикий, выделяет кадры полуинтеллигенции, которая уже гонит от себя своих русских учителей. Под покровом интернационального коммунизма, в рядах самой коммунистической партии складываются кадры националистов, стремящихся разнести в куски историческое тело России. Казанским татарам, конечно, уйти некуда. Они могут лишь мечтать о Казани как столице Евразии. Но Украина, Грузия (в лице их интеллигенции) рвутся к независимости. Азербайджан и Казахстан тяготеют к азиатским центрам Ислама.