Чтение онлайн

— А сами утром даже не пошевелились! Поспали, слава тебе боже! А в поле, может быть, завтра пойдете, так, что ли?

И пока донна Кармела и Презия спускались вниз, чтобы налить бутыль из бочки дона Микеле, которую называли так потому, что уже два года, кроме самого хозяина, из нее никто не пил вина, дон Микеле спустился в хлев. Мальчишка заливался там слезами: ослица по-прежнему не притрагивалась к воде, а он знал, что если она не станет пить, то хозяин непременно отколотит его, пустив в ход и кулаки и башмаки. Как будто это он нарочно говорил ослице: «Не пей! Гии! Гии!»

И он начинал свистеть, чтобы хоть немного ее подбодрить.

Но ослица только лениво нюхала воду и устало шевелила ушами. А стоило ей прикоснуться кончиком туб к корыту с водой, как она внезапно вздергивала голову вверх, фыркала, кривила морду, скалила зубы.

Дон Микеле пнул мальчишку ногой и хлестнул его уздечкой по руке.

— Как это тебя угораздило ослицу, которая сорок унций стоит, до такого состояния довести? Я не я буду, если своими руками с тебя шкуру не сдеру!

И он принимался ласкать ослицу, щупал ей брюхо, трепал ей гриву, гладил ее ладонью по спине.

— Что же это с тобой приключилось, милая ты моя, что ты ничего не пьешь? Гии! Ги! Милая!

Но ослица только отдернулась назад, равнодушная и к ласкам и к свисту хозяина.

Заметив, что из носу у нее течет какая-то жидкость, а глаза гноятся, дон Микеле начал ругаться на чем свет стоит и призывать одну за другой все души чистилища, и мадонну, и святого Алоизия; теперь он не сомневался, что это сап, а от сапа животное гибнет в какие-нибудь четыре-пять дней.

— Ах! Это Христос на меня осерчал, он поди и рад, что у меня ослица пропадает, которая сорок унций стоит!.. И молодцы же евреи, что на кресте его распяли! Был бы я там, я б уж ему гвоздочки что надо подобрал!

Услыхав эти кощунственные речи, прибежали донна Кармела и Презия. У первой в руках была воронка, а вторая держала в одной руке свечку, а в другой бутыль.

— Ах, пресвятая мадонна! Ах, горе-то какое! Ах, какое горе!

Донна Кармела в отчаянии ударяла себя по голове, а в это время дон Микеле, вытянув вперед руки и растопырив ноги, вытаращенными глазами глядел на привязанную к кормушке ослицу; она все время нюхала ячмень и солому и поворачивала к нему голову, как будто прося о помощи. Уши у нее, бедной, повисли, а в глазах было написано страдание.

— Пропали мои сорок унций! — говорил дон Микеле. — Будто камнем кто меня по голове стукнул. Да, одно теперь осталось: палку брать да по миру идти и…

— А сейчас ты зачем, как турок, богохульствуешь?

— Я лучше вас знаю, турок я или христианин. Не видишь ты разве, что с ней такое? Бока-то, посмотри, как ввалились!

Глаза донны Кармелы были полны слез, и она вся дрожала. Не хватало ей еще этого несчастья! Мало ей было всех мук, которые она испытывала в этом доме! Господь бог совсем о ней позабыл, да и еще, видно, новая беда стрясется.

Дон Микеле, услыхав, как она стучит зубами, взбешенный, повернулся вдруг к ней:

— Что с тобой?

— Ничего особенного, просто, должно быть, лихорадка… За ослицей-то смотри хорошенько!

Несчастная женщина не могла уже больше держаться на ногах и, спрятав под передником руки, прислонилась к стене. Она вся как-то по-старушечьи съежилась, а ведь ей недавно только минуло тридцать лет. Дон Микеле не сводил глаз с ослицы, как будто взглядом и дыханием он мог ее вылечить; жене же он только сказал:

— Не хватает еще, чтобы и ты заболела! Вот весело тогда будет!

Но донна Кармела, давно уже привыкшая к нежностям своего супруга, повторила:

— За ослицей-то хорошенько смотри!

Мальчик побежал звать слесаря Филиппо и дядюшку Деку, который в таких делах разбирался еще лучше, чем Филиппо, да, пожалуй, и лучше даже, чем сам доктор. У тех ведь больные нет-нет да и умирали, а уж если дядюшка Деку лечить возьмется, так нечего бояться, что лошадь или корова ноги протянет. Однако дон Микеле на всякий случай позвал и Филиппо, потому что четыре глаза всегда лучше, чем два.

Консилиум продолжался довольно долго. Слесарь Филиппо, увидав дядюшку Деку, притворился, что ничего не смыслит.

— Что же, может быть это и сап, спорить я не буду. Не мешало бы заволоку сделать и холстинку продернуть, а не поможет — тогда уж насчет шкуры думайте: ослица так и так пропала.

Дон Микеле снова принялся ругать всех святых; он не видел даже, как его жена, забившись в угол, дрожала; она вся побледнела, нос у нее заострился, как у покойницы, и она не могла уже вымолвить ни слова.

— О господи! Да будет на все твоя святая воля!

Так вот уже двенадцать лет бедняжка выполняла господню волю и не видела ни одного спокойного, счастливого дня. За все годы, которые она прожила с мужем, у него ни разу не нашлось для нее ласкового слова. Он не считал даже нужным купить ей башмаки, хотя сам в свое время получил от нее больше чем восемьсот унций приданого.

Весь этот день она провела на кухне, варя там вместе с Презией пойло из отрубей. Потом они пошли в хлев окуривать горной мятой ноздри ослице. В это время дон Микеле, стоя около кормушки и держа ослицу за уздечку, разговаривал с нею, как с человеком. Ослица поднимала голову и глядела на него, как будто понимая, о чем идет речь.

У несчастной жены дона Микеле от непрерывной беготни по лестнице то на кухню, то в хлев болели руки я ноги. К середине дня ей стала противна всякая еда. А дон Микеле в это время преспокойно поедал яичницу и салат из стручкового перца; ему даже не пришло в голову спросить ее, голодна она или нет. Но ей кусок в горло не шел, она кожурки бобовой и то проглотить не могла, желудок ее ничего не принимал, от запаха, которым был пропитан весь дом, ее отчаянно тошнило. А дон Микеле — тот за едой мог рассуждать о заволоке, которую надо было сделать на груди у ослицы.

— За это по меньшей мере три лиры запросят! Но если только святой Алоизий даст свое благословение, то все на лад пойдет.

О том, что к жене надо пригласить доктора, он даже не подумал. И всю эту неделю, видя, как она бродит, похожая на выходца из могилы, среди всей суматохи, которую болезнь ослицы наделала в доме, он много раз повторял:

— Не вздумай еще и ты заболеть. Вот весело тогда будет!

В голосе его слышалась угроза.

Она же, чтобы только больше ничем не прогневить господа, готова была умереть на ногах и продолжала возиться в хлеву, хотя совершенно задыхалась от нестерпимого запаха гноя, смешанного с резким запахом горной мяты. Ночью же, когда дон Микеле, который спал не раздеваясь, вставал, чтобы взглянуть на несчастную ослицу, жена шла вслед за ним полуодетая, и ей приходилось хвататься за стены, чтобы не упасть.