Чтение онлайн

Утром, когда она уже не в силах была подняться, дон Микеле принялся орать:

— Ты это все нарочно вытворяешь! Тебе приятно будет, если я нищим стану! Всю-то жизнь ты ничего делать не умела, поэтому и в доме все прахом идет. Господь на небесах ослицу небось увидит, а на тебя и внимания не обратит!

— Молчи ты, — отвечала, ему несчастная, — чтобы господь хоть теперь твои молитвы услыхал.

Дон Микеле только пожал плечами и опять пошел к ослице, от которой остались уже кожа да кости. Ей приходил конец, а он даже двух сольдо не окупил.

Когда Презия наконец набралась смелости и сказала ему, что вот он ослицей занялся, а синьора тем временем умереть может, дон Микеле ответил:

— Убирайся ты ко всем чертям вместе со своей синьорой!

Презия продолжала настаивать:

— Если будет проходить дон Антонио, я скажу ему, чтобы он к ней наверх поднялся.

— Молчи, говорю!

И он схватился за ремень, словно собираясь ее ударить.

Презия возвысила голос:

— Бедная синьора, пожалуй, раньше кончится, чем ослица. И это на вашей совести будет. Собаку, ведь и ту так не бросают!

— Молчи, говорю!

— Господь бог за все с вас в будущей жизни спросит! Поэтому вам от него и помощи нет.

— Молчи!

— И если ослица у вас подохнет, то знайте, что вы кое-чего еще похуже заслужили. Господь справедлив!

В конце концов дон Микеле сделал вид, что не слышит, и, взяв в одну руку ремень, другой стал почесывать ослице лоб, а та опустила голову и как будто собиралась поцеловать землю. А когда соседка Роза пришла сказать ему, чтобы он поднялся наверх, потому что там доктор, он совершенно озверел и принялся проклинать всех ангелов, и святых, и херувимов, и мадонну…

— Негодяи вы, вот вы кто!

Соседка убежала прочь, крестясь.

— Просто чудо, как это еще дом не рухнул! — говорила она.

Дон Микеле нашел наверху дона Антонио, который уже написал на клочке бумаги какой-то рецепт.

— Но ведь она же только первый день как слегла!

Того, что жене его было совсем плохо, что надо было немедленно причастить ее, он не понимал.

Когда явился священник со святыми дарами, дон Микеле опустился на колени перед постелью и, положив локти на стул, зажал голову руками.

— Детей у них нет, и все к ее родне перейдет, — говорили между собой соседки, в то время как священник мазал миром ноги больной.

Дон Микеле, который это знал, стал глубоко вздыхать.

— Смотрите, совсем как крокодил, который сначала придушит кого-нибудь, а потом по нем слезы льет.

Весь Минео твердил:

— Двенадцать лет он эту святую женщину истязал, а теперь, видно, в нем наконец совесть заговорила!

Больная лежала в постели. Голова ее покоилась на подушке. Глаза ввалились, нос почернел, дышала она с трудом. Едва только священник с причастием ушел, она знаком подозвала к себе мужа и еле слышным голосом сказала ему на ухо:

— Ну, теперь ты доволен? Да хранит тебя господь.

Дон Микеле расплакался и сказал:

— Зачем ты это говоришь? Я ведь тебе всегда добра желал. А теперь вот меня на улицу выкинут: приданое-то ведь возвращать придется. И если еще ослица подохнет, тогда мне остается только взять и повеситься. Я об этом уже думал. Сделаю из узды петлю и привяжу к балке на чердаке.

— Несчастный! Неужели ты на это способен!..

В словах умирающей слышался тихий упрек; она глядела на мужа потухшими глазами, полными милосердия и прощения. Заливаясь слезами, он продолжал:

— Да, да! Если эта беда случится, а, видно, мне уже ее не миновать, то я повешусь!.. Нет, не может быть, чтобы мадонна, защитница больных, не вступилась и не сотворила чудо! Но если от беды не уйти, то, прежде чем придут дом грабить и приданое забирать, я петлю затяну, и пусть все тогда радуются.

— Так значит, ты, негодный, душу свою погубить решил, — сказала жена совсем слабым голосом, с трудом приподнимая руку.

В отчаянии дон Микеле хотел удариться головой о стену. Тогда, увидав Презию, которая утирала передником слезы, вся растрепанная и грязная, больная подозвала ее и сказала ей несколько слов, которые та не разобрала и просила повторить еще раз.

Немного погодя явились нотариус и четверо свидетелей. Они не поверили своим ушам, когда умирающая сама им сказала, что она оставляет все свое имущество мужу, с тем чтобы в течение марта каждую пятницу он служил по ней панихиду и, кроме того, еще по одной панихиде в год, в день поминовения усопших, до самой его смерти.

Пока они писали завещание, дон Микеле, сославшись на то, что не может выдержать эту муку, вновь пошел к ослице; он стал ласкать ее и промывать ей ноздри настойкой горной мяты.

— Если бы я о тебе не заботился, ты, моя бедная, давно бы уже с голоду умерла. Бедняжка! Теперь тебе уже хозяйка и ячменя-то не принесет!

Ослица, которой запах мяты щекотал ноздри, принималась трясти головой и, казалось, отвечала ему.

В свободное от ухода за ослицей время он с сокрушенным видом усаживался у ног больной жены, скрестив на груди руки и опустив голову. Больной не становилось ни лучше, ни хуже. Дышала она тяжело.

— Всеблагая мадонна, целительница больных, будь милосердна, сотвори чудо! Зачем ты заставляешь столько времени страдать эту святую женщину! Лучше возьми ее к себе в рай!

— Ну конечно! Теперь, когда она написала завещание, лучше, чтобы ее в рай взяли.

Презия ушла на кухню. Таких его разговоров она не могла вынести, все внутри у нее кипело, и она не была уверена, что сможет сдержать себя и не высказать ему все, что думает!

Доктор приходил по два раза в день, однако не давал никакой надежды ни на выздоровление, ни на скорую смерть.

Дядюшка Деку вел себя иначе; однажды утром он ясно и определенно сказал, что ослица и до вечера не дотянет и что лучше сейчас же отвести ее на свалку за старой крепостью. Теперь она еще как-нибудь сама дойдет, а потом двоих рабочих нанимать придется, чтобы они ее туда сволокли.

Дон Микеле не мог успокоиться.

— Пропали теперь сорок унций!.. Это какое-то проклятие над моим домом! Надо будет сверху донизу его святой водой окропить! Подумать только, жена, которая уже и завещание написала и святых тайн причастилась, все еще до сих пор живет! А ослица, которая должна была поправиться, идет теперь на свалку, на съедение собакам! Да, действительно, должно быть, там, на небесах, кто-то против меня зуб имеет!