Чтение онлайн

В этом расхождении и проявляется прежде и заметнее всего природа обеих половин человечества: женщина ищет и любит все, что означает мир, слабость или любовь; мужчина страстно тянется к силе, мужеству и славе. Наше первое чувство, не считая привязанности к членам семьи, наш первый восторженный трепет сердца мы отдаем солдату. Первое, что мы малюем на стенах школы и на обложках книг, — это солдатики. Первые люди, вслед которым мы оборачиваемся на улице, — это солдаты; мы останавливаемся, чтобы рассмотреть их как следует, и заставляем останавливаться тех, кто нас ведет за руку. Первый сольдо, который нам дарят, идет на покупку раскрашенной картинки с изображением солдата. И все то, что является принадлежностью военного: оружие, форма, галуны, плюмажи, темляки, перевязи, — все это становится предметом наших самых страстных желаний и самых заветных надежд. Это чувство так прочно укореняется у нас в сердце, что ценой любых жертв и вопреки любым препятствиям, но… «дайте только нам достигнуть положенного возраста, и мы завербуемся в солдаты; да, в солдаты, в солдаты, несмотря ни на что на свете!» Пусть плачет мама, пусть отец говорит тем страшным голосом, который он приберегает для выговоров за самые дерзкие шалости, — все равно дело решенное: в солдаты!

Потом начинается увлечение оружием: разыскивая его, мы шарим повсюду и переворачиваем все в доме, так что не остается ни одной трости, палки, отломанной ножки стола, которые не подвергались бы обработке перочинным ножом, чтобы отслужить долгую или короткую службу в роли шпаги, тесака, а то и ружья. Кто из нас не проводил целых часов верхом на стуле, прижавшись грудью к его спинке, колотя по нему ногами, словно пришпоривая коня, размахивая в воздухе гранатой и произнося слова тем особенным, медленным, низким, торжественным голосом, каким говорит генерал, командующий дивизией? Кто не помнит первую саблю, подаренную дядей, или крестным отцом, или офицером в отставке, старым другом дома, в день именин или в награду за школьные успехи? Вы понимаете, конечно, что я говорю не о деревянной, оклеенной серебряной бумагой игрушке, которой не испугается даже муха, а о настоящей сабле, настоящем клинке, таком, каким рубят на войне… Ах, первая сабля, какое это счастье!

А помните ли вы те прекрасные весенние утра (такие утра, как говорит Джусти [69] , освобождают волю от власти книг), когда ногам так и хочется пробежаться, а ты сидишь за столом, зеваешь и клюешь носом над переводом басни Федра [70] , и вдруг на улице неожиданно раздается грохот барабанов и звуки труб… К черту тогда и тетрадки и книжки, и вот ты уже летишь сломя голову вниз по лестнице, и дальше, вслед за солдатами, до самого плаца и, как зачарованный, смотришь на быстрое мелькание штыков, которые молниями взлетают над батальонами, слушаешь громкое и долгое «ура» атаки, невольно сжимаешь свои маленькие кулачонки, ну тебя словно удваиваются силы. Кто же не помнит этих чудесных утренних часов? Правда, вернувшись домой, приходится выдерживать грозный взгляд отца, а то и еще того хуже, но возможность сказать: «Мы были на плацу», — ах, это так смягчает укоры совести и служит оправданием, на которое вполне можно сослаться, на которое ты и ссылаешься, не чувствуя ни унижения, ни страха.

А первый солдат, с которым, непрерывно вертясь вокруг него, тебе удается завести дружбу, — разве его можно забыть? Кто не помнит того утра, когда впервые, на плацу или во время стрельб, ты удостоился чести сбегать за водой к ближайшему фонтану с настоящей солдатской манеркой в руках? С какой осторожностью ты нес ее, полную до краев, боясь споткнуться при малейшем неверном движении; и ты действительно не пролил ни капли, — таким вниманием были полны твои глаза, так были напряжены твои руки, все твое существо, так старался ты достойно выполнить столь почетное поручение! А потом тебя видели на прогулке с капралом, ну, например, берсальеров! [71] Да это такое счастье, что когда я вспоминаю о нем, то хотел бы снова стать ребенком, чтобы, уже будучи взрослым, еще раз испытать прежнее чувство, каким бы это ни показалось мальчишеством! А вечером, возвращаясь домой, провожаешь, бывало, своего капрала до самых дверей казармы, желаешь ему (а он тебе) доброй ночи и уславливаешься о встрече назавтра нарочно погромче, чтобы слышали другие окружающие тебя мальчики. А на следующий день ты совершаешь с ним чудесную прогулку за город, и когда вы оказываетесь в каком-нибудь уединенном месте, ты просишь друга, чтобы он показал тебе свой тесак. Он отвечает, что это запрещено, но ты продолжаешь просить… «Нет», — говорит он. А ты: «Ну, пожалуйста, сделай мне удовольствие, славный, хороший, ну на одну секунду, только на одну секунду». И вот бедный капрал, оглянувшись кругом, с таинственным видом вытаскивает тесак из ножен; при виде этого чудесного обнаженного сверкающего клинка дрожь пробегает у тебя по жилам, ты легонько касаешься острия пальцем и спрашиваешь, отточено ли оно и можно ли одним его ударом убить человека?

И вообще дружба с капралом приносит драгоценные плоды! Каково, например, всегда иметь в кармане несколько красивых новеньких капсюлей, а иногда даже немного пороха, или чудесный крестик, сделанный из старого пиастра, или сплющенные оловянные пуговицы, и даже — бывает же такая редкая удача — ты можешь стать счастливым обладателем пары галунов, правда немного поношенных, но способных еще отлично выглядеть на рукавах домашней курточки. И все соседние мальчишки смотрят тогда на тебя с уважением.

Вера мальчиков в превосходство солдат над всеми другими гражданами просто баснословна. Солдат, который не совершает чудес храбрости? Да такого солдата просто не может быть на свете! Солдат, обладающий меньшей силой, чем любой из сильнейших жителей города, — это явление невозможное. Никто в мире не бегает так быстро, как берсальеры. Самые красивые бороды во всем городе — это бороды саперов. Нет ничего более устрашающего во всем мире, чем офицер с обнаженной саблей, особенно если она только что отточена.

Действительно, когда в кукольном театре разыгрывается импровизированная комедия и на сцене происходит ожесточенная борьба между десятком вооруженных персонажей, среди которых могут быть принцы и даже короли, и все страшно шумят, размахивая шпагой, то стоит появиться двум солдатам с ружьями наперевес, как все остальные деревянные головы сразу же приходят в себя и успокаиваются, и часто даже короны преклоняются перед солдатской фуражкой. А когда поздним вечером на улице, у дверей трактира, вдруг раздается шум: раздраженные и грозные голоса, ругательства, удары кулаками и палками, плач женщин и детей, и ты, прижавшись лицом к оконному стеклу, увидишь вдруг сверкнувшие тесаки, — то понимаешь, что это завязалась драка между солдатами и мастеровыми; ты желаешь от всей души, чтобы последним досталось, а первые вышли из беды невредимыми. А если случается обратное — какое горе!

На эту горячую привязанность детей солдаты отвечают, конечно, менее восторженным, но не менее живым чувством. Где ищут и находят себе первых друзей, едва войдя в незнакомый город, новобранцы, только что прибывшие в полк, а порой и старые солдаты? Среди роя плутишек, которые вертятся вокруг барабанщиков, в то время как полк идет на плац. Эта мелюзга первая встречает их улыбками и первая протягивает им руки для пожатия. С этими малышами и назначают они первые встречи, ведут первые задушевные и приятные беседы и совершают вдвоем загородные прогулки; перед ними первыми изливают они обиды на всемогущее начальство, им первым жалуются на суровость дисциплины и от них же слышат первые слова ободрения и утешения. Мальчики пишут и читают солдатам письма домой и из дома и рассказывают им всякие, даже самые незначительные случаи из своей домашней жизни, а те слушают с большим удовольствием, иной раз даже с некоторой грустной нежностью, так как сами они далеко от своих близких, и такие разговоры пробуждают в их сердце то теплое чувство к семье и дому, которое не находит себе места в шумных казармах. Через посредство этих маленьких друзей солдаты мало-помалу завязывают дружбу с привратником, а потом и с широким кругом жителей, так что, в случае необходимости, они знают, к кому обратиться за помощью, и вместе с тем им есть с кем поболтать, особенно если среди их приятелей окажется какая-нибудь хорошая женщина, которая сам проводила сына в армию. Таким образом в сердце солдата к чувству привязанности и симпатии к детям присоединяется еще и чувство благодарности.

Подружившись с одним солдатом, мальчики завязывают дружбу и с другими, и мало-помалу в такой-то роте, таком-то батальоне для них уже нет ни одного незнакомого или безразличного лица, и любовь их к военным, утратив свою первоначальную восторженность, пускает глубокие и прочные корни.

А когда полк уходит, — я испытал это на себе, — тогда бежишь к матери, усаживаешься рядом с ней и сидишь с грустным лицом, чтобы вызвать с ее стороны вопрос, который даст выход твоему горю:

— Что с тобой, мой мальчик?

Но ты не отвечаешь.

— Не мучь ты меня! Что с тобой? Что случилось?

И тогда ты бросаешься к ней в объятия и рассказываешь ей все, и мама, взволнованная, проводит рукой по твоей голове и восклицает:

— Ах, мой бедный мальчик! Но успокойся, ты встретишь еще много солдат в своей жизни…

И тогда ты возвращаешься, утешенный, к своим саблям и барабанам.

О матери, отпускайте к нам ваших мальчуганов, мы будем любить их, как братьев, как сыновей; а расставшись с нами они вернутся в ваши объятия еще более любящими и сильными, так как среди солдат они научатся любить такой любовью, которая закаляет душу и сердце.

В доказательство я опишу случай, который произошел несколько лет тому назад в одном из наших полков и о котором мне рассказал мой друг, принимавший в этом деле самое живое участие. Я постараюсь припомнить все подробности и поведу рассказ от собственного имени.

В один из последних июльских вечеров 1866 года наша дивизия, выступившая в полдень из Батальи, большого селения на восточных склонах Эуганейских холмов, и направлявшаяся по дороге к Венеции, вошла через ворота Санта Кроче в Падую. Несмотря на то, что многие части уже проследовали через этот город и улицы, по которым мы двигались, были самыми отдаленными от центра и обычно наименее оживленными, население встретило нас замечательно. Этот вечер остался у меня в памяти как прекрасный сон. Я храню о нем неясное воспоминание как о первых словах, которыми в юности обмениваешься с любимой, когда ноги у тебя дрожат, ты чувствуешь, что бледнеешь и все кругом становится смутным.