Чтение онлайн

— А в Нью-Йорке три…

— Да, в Линкольн-центре тоже три сцены, но это три разные организации. А у нас одна, мы первопроходцы.

— А правду ли говорят продюсеры, что Мариинский часто готов идти на финансовые уступки на зарубежных гастролях? Попросту говоря, демпингует прокатные цены?

— Российские продюсеры? Я таких вообще не знаю, ни одного. Это сплетни. Мы не работаем с российскими продюсерами, сами продюсируем что угодно, создаем совместные спектакли с «Метрополитен», Парижской оперой, «Ла Скала» и театром «Шатле». Десятки примеров! А если уезжаем куда-то всем составом, опираемся на систему спонсорской поддержки и мощный попечительский совет, так что в финансовом отношении нам вообще не нужны продюсеры. Вот если вдруг появится новый Дягилев, сам пойду к нему на поклон... Вообще это история про слона и моську. Мы делаем свою работу много лет, и когда возникает задача выступить в «Ковент-Гарден», она воспринимается как часть обычной работы. С «Метрополитен» и «Ла Скала», с лучшими оркестрами мы работаем напрямую. Я сам приглашаю, сам могу выступить за высокие гонорары или бесплатно, и это будет моим решением, а не решением продюсера.

— Не напрасно в театральной среде живет убеждение, что без Гергиева в театре гвоздя не забьют, а если и забьют, то к приезду вытащат. А чья была идея приурочить открытие Мариинского-2 к вашему юбилею? Сами себе придумали подарок?

— Я не думал ни о дне рождения, ни о подарках. Настойчиво и убедительно просили друзья во всем мире объединить два события. Открытие сцены, безусловно, с большим отрывом является главным, а мой скромный день рождения прилагается, и он не будет, поверьте мне, вселенским явлением. У театра самые многообещающие перспективы, так что я полон желания работать и сделать массу нового. Я суеверный человек, не говорю гоп, пока не перепрыгну. Мне очень хотелось бы, чтобы труппа была здорова, чтобы семья Мариинского театра была в добром здравии и на высоком творческом накале отработала первые два-три сезона на новой сцене. Они будут решающими. Не претендую, что мы намолим эти стены так быстро, но театр очень элегантен внутри, он располагает к тому, чтобы там ставили спектакли и звучала музыка. В некоторые сезоны коллективы Мариинского выступали в США до 90 раз, в Японии 40. Спрос огромный, залы переполнены. Сейчас это не нужно и глупо, у нас три своих сцены. И мне сегодня важнее выступить в Ростове-на-Дону или Крымске, а потом уже оказаться в Чикаго. Я так и делаю. Не надо дружно хвалить меня за то, что я был в Казани девять раз. Можно и больше, город изумительный. Горжусь, что Пасхальный фестиваль пришел в 50 городов России с полным составом оркестра и огромным количеством известных солистов. Такое количество артистов очень трудно и дорого возить по нашим бескрайним просторам, но мы это делаем, выступали и в Красноярске, и в Якутске...

— Вы как будто итоги подводите.

— Итоги подводить рано, но произошло событие сумасшедшей важности и для Мариинского театра, и для всей России. Надеюсь, что мои коллеги увидят театр и поверят, что Россия может создавать возможности для будущих поколений. Им новый театр и адресован. А историческое здание мы сохраним в том виде, в каком его полюбили. Будем надеяться, что сделаем все по уму.

Культур- мультур

/ Искусство и культура / Exclusive

Евгений Сидоров: «Один из ельцинских приближенных, увидев меня, пошутил: «Ну вот, культуры нет, а министр культуры есть». Но это была чистая правда...»

Евгений Юрьевич Сидоров не нуждается в представлении. Журналист, писатель, первый секретарь Союза писателей Москвы и ректор Литинститута, министр культуры в правительстве Ельцина — он принадлежит к числу тех, кто хорошо разбирается в нашей культурной кухне, поскольку у него есть возможность сравнивать...

— Евгений Юрьевич, у нас есть питерские, московские, а вы свердловский. Вас в кумовстве никогда не обвиняли?

— Мол, Борис Николаевич из Свердловска и я тоже? И такое говорили, но быстро перестали. Ну посудите сами, какой Свердловск? Я же с семи лет москвич.

— Что заставило перебраться в Москву?

— Тут сыграла роль история с отцом, который работал в прокуратуре. В 37—38-м сотнями срезали головы старых работников, это был Большой террор. И отец после окончания юридического института был направлен туда на работу. Но папа скрыл, что его брат расстрелян по 58-й статье на Дальнем Востоке. Когда узнали, отца исключили из партии, но не посадили. И семье пришлось ехать в Москву — все-таки Урал имел здесь какие-то свои связи. Когда мне было 13 или 14, мама умерла. Примерно с 52-го года я ощутил себя самостоятельным человеком и думал, куда мне поступать: на модную журналистику или на мехмат. Завалил экзамен на журфак, поступил на юрфак, но все равно оказался в «Московском комсомольце». Потом меня вытребовала «Литературка», потом «Юность». В общем, погрузился в жизнь журналистскую, литературную.

— Почему вы стали неудобной фигурой для партистеблишмента?

— В 70-е вышел скандал из-за дискуссии «Классики и мы», которую, будучи председателем секции московских критиков, я затеял в Союзе писателей. Тогда вновь полыхнуло костерком антисемитизма. Станислав Куняев, секретарь правления Московской писательской организации, говорил, что мы разжигаем рознь, что Багрицкий — враг. Слово за слово — началась русско-еврейская баталия. Происходило это на глазах у изумленного зала, наполненного иностранными корреспондентами. А поскольку именно я вел дискуссию, Куняев написал на меня донос в горком партии. Мне инкриминировались «жидомасонские взгляды», ведь я защищал Анатолия Эфроса с его чеховскими постановками. Кто такие наши масоны, до сих пор точно не знаю, но оппоненты всегда включают меня в их число. Они составили список, в котором было 13 человек, я занимал какое-то почетное место. Но потом список обидно развезло и стало неинтересно.

— Вы когда-нибудь думали, что станете целым министром культуры?

— Еще в 67-м, когда я работал в «Юности», мы с моим другом критиком Стасиком Лесневским как-то выпивали в скверике. Выпили две бутылки «Гамзы», и я говорю: «Знаешь, вот если бы я был министром культуры...» — «Ты — министром? Ну ты карьерист!» Прошло время, и я вспомнил этот разговор. За меня похлопотали Михаил Ульянов, Дмитрий Лихачев и Юрий Карякин. И вот я вызван на прием к Ельцину. Иду по коридору, а там сидит Валентина Терешкова. Мне не нравилось помещение, которое занимало Минкультуры, я позарился было на Морозовский особняк на проспекте Калинина. Но Терешкова прознала об этом невесть откуда и раньше меня пришла на прием к президенту — отбивать объект. Следом к Ельцину приходили Мария Владимировна Миронова и Олег Табаков. Впервые так близко увидев звезд, Борис Николаевич был потрясен. В итоге они оттяпали колоссальное здание на Арбате, бывшее минкультовское. Он подписал им все, что они просили. В общем, я оказался без помещения: оставался только блочный дом в Китайском проезде. Все приличное оттяпали хитрые ребята. Вообще я вам должен сказать, что Олега Табакова невозможно было переплюнуть. Это менеджер первой статьи и такой хитрован! А я вел себя довольно непосредственно.

— Как и Борис Николаевич?

— Я и не пытался заглянуть в кабинет союзного министра — говорят, с комнатой отдыха и ванной, — пока Николай Губенко мне не сказал: «Евгений Юрьевич, возьмите ключи». И кинул их мне на стол. Я говорю: «Коля, возьми ты, я не претендую». Вот пример моей демократической глупости. Думал, что все у нас в стране теперь будет по-другому. Ни фига подобного! Все забрали, сдали в аренду под флагом Дома актера на Арбате. Потом Швыдкой кое-что вернул.

— Каковы были первые впечатления, когда оказались на хозяйстве?

— Что культура никому в верхах не нужна. Владимир Шумейко, первый вице-премьер, увидев меня однажды, сказал: «Ну вот, культуры нет, а министр культуры есть». Это для него была не только шутка, но и чистая правда. Правительство тогда выглядело как совнаркомовский театр Шатрова: много дискуссий, все скачут, кричат. Геннадий Бурбулис, государственный секретарь РФ, проводил по вторникам чаепития с колбасой и сыром. Ельцин мог сказать, например: «Что-то у нас плоховато развиваются культурные контакты с Канадой». Я соглашался: «Да, действительно». А через два дня писал президенту записку: прошу откомандировать меня в Канаду. Это моментально делалось. А почему не поехать? Вот такие были сюжеты. Подписали культурное соглашение. Сказка!

— Предъявите список ваших министерских успехов!..

— Удалось сменить руководство Эрмитажа и привести туда Михаила Пиотровского. Анатолий Собчак, конечно, помог. Мы с Собчаком были в нормальных отношениях, но он не понимал, что Эрмитаж — это не его вотчина, а федеральное владение, как и Лужков не понимал, что Третьяковка ему не принадлежит. Мы внедрили своего человека в музей-заповедник «Михайловское», Володю Толстого — в «Ясную Поляну». Все это стоило неимоверных трудов, потому что все посты занимали бывшие обкомовские деятели.