Чтение онлайн

— И это все?

— Пришел ко мне как-то Юрий Владимирович Никулин и говорит: «Лужков заплатит за содержание цирка». Мол, отдайте нас ему. «Правильно», — отвечаю. Это же был 93-й год, нефть стоила 10 долларов за баррель, лишних денег в бюджете никаких. В итоге Эдуард Россель взял по моей просьбе на баланс свердловский Театр оперы и балета, Лужков — никулинский цирк на Цветном. Культуре надо было выживать. Я хотел, чтобы и в провинции существовала своя интеллигенция, своя культурная аура. Есть в Ярославле Симфонический оркестр — пусть вольется в проект «Большая Волга», мы будем финансировать эту кооперацию для нескольких территорий. При мне не закрыли ни одной музыкальной школы, ни одного вуза.

— Кстати, о вузах. В конце 80-х ваш родной Литинститут уже признавали неэффективным, поскольку малый процент выпускников становился членами Союза писателей. Как вам нынешнее дежавю?

— Это произошло в 1990-м. Но сегодня я тоже считаю, что вуз мог бы быть более эффективен.

— Неожиданно. У цековских критерий был понятный — идеологический. А сейчас?

— Если бы Литинститут остался в Минкультуры, все было бы нормально. Ректор сидел бы до последнего, как Этуш в «Щуке», никто не говорил бы ему: «Тебе 65 лет — уходи». А сегодня он в Минобрнауки, как будто педвуз... Надо поменьше абитуриентов принимать за деньги. Но талантливые ребята в Литинституте всегда были. 80-е были лучшим, на мой взгляд, периодом. Когда я ушел из Литинститута и стал министром культуры, там была интрига. Мариэтта Чудакова, Игорь Виноградов, редактор «Континента», и я — мы трое были выведены из состава ученого совета буквально через месяц после того, как я получил портфель. И представьте, совсем недавно, когда я был в Ницце, меня вдруг поздравляют: «Как, вы разве не знаете? Вас избрали членом ученого совета Литинститута». Через 20 лет! 92 голоса, и все за. Вот это ренессанс!

— Вернемся к истории государства Российского. Где вы были в августе 91-го?

— В 91-м году меня вообще не было в Москве, я находился в отпуске. Мне позвонил Бакланов — писатель, а не гэкачепист — и говорит: «Срочно приезжайте. Тут в Союзе писателей есть люди, которые поддерживают путчистов». Это было сказано 20-го числа, когда все уже кончалось. Я приехал — и был избран секретарем нового СП.

— Так, а в октябре 93-го?

— Незадолго до начала событий Ельцин послал меня на юбилейные торжества в честь 200-летия Краснодара во главе делегации, явно снизив ее уровень. Что в Краснодаре числилось по моему ведомству? Казачий хор! А Краснодар был в то время опорой Руцкого и Хасбулатова. Когда я произносил поздравления, мне из зала кричали: «Вы от какого президента? От Ельцина или от Руцкого?» Тут я понял, что нахожусь в самом центре вандеи. На банкете все вели себя так, словно нас не было. Вечером, уже под Майкопом, включаю телевизор и вижу: Гайдар у Моссовета призывает защищать демократию с оружием в руках. Вера, моя любимая, «встала на крыло» и говорит: «Женя, туда надо лететь немедленно!» Я вылетел днем, но когда прибыл, все было кончено.

— ...И потекла министерская рутина. С мигалками, вертушками, спецбортами?

— Слава богу, в нашем ведомстве не было особых привилегий. За каждый авиабилет жены я платил из собственного кармана, даже квитанции сохранились. У меня сначала были «Жигули», потом министерская «Волга» с очень громоздким телефоном и только потом BMW. Но без мигалок. Не наш уровень! Потом мигалки появились, их надо было покупать на городском рынке и самостоятельно ставить на крышу авто. Мы купили за счет Минкультуры мигалку, но я ею почти не пользовался. В начале 90-х еще не было никаких вот этих загогулин, в том числе у самого Ельцина. Все вели себя прилично. А с 96-го началось разложение, появилась «Семья». Все это гнилое, неинтересное.

— А сам Ельцин?

— Он был большой артистичный ребенок, но очень умный. И настоящий политик. Многие этого не понимали. Просто взять и обаять его было нельзя, это все легенды. Сейчас пишут много всякой ерунды, но я-то его знал по заграничным поездкам. Идут ли там переговоры с Вацлавом Гавелом или с Лехом Валенсой, каемся ли мы перед венграми за события 1956 года или обсуждаем вывод войск из Германии — меня в делегацию всегда включали. Хотя я не столько участвовал, сколько наблюдал. Но иногда окружение меня буквально использовало.

— Каким образом?

— Ельцин очень не любил возражений. И меня как генерала от культуры выпускали на минное поле. Например, Борис Николаевич что-то пишет, а я стою за его спиной. Владимир Шевченко, руководитель службы протокола, Дмитрий Рюриков, помощник президента по международным вопросам, — все они чуть в стороне. Я говорю: «Борис Николаевич, здесь надо глагол вставить». «Шта-а-а?!» — смотрит грозно, все уже трепещут. Молчит, а потом: «Ну... Можно и так». Ельцина портил только алкоголь, он на него действовал отнюдь не расслабляющим образом. Все шарахались в разные стороны.

Хорошо помню эпизод, когда он дирижировал «Калинкой-малинкой» в Германии. Я в этот момент был рядом. Он повернулся и спрашивает: «Ну как, министр культуры? Здорово?» Я говорю: «Замечательно!» И тут Володя Шевченко пихает меня в бок и говорит: «Это же позор! Ты что говоришь?!» Потом Шевченко в каком-то интервью написал, что один наш министр поощрил Ельцина за этот ужас. Интересно, а что я должен был сказать Борису Николаевичу в тот момент?

Другая история. Перед выборами 96-го года приехала в Туву делегация из Москвы: Ельцин, Сергей Шойгу, который сам родом из этих мест, и еще несколько человек. Пили молочный хмельной напиток, черпая его плошкой прямо из чана, который стоял посреди поляны. Тут же, на поляне, давали концерт мастера горлового пения. Выступление повергло Бориса Николаевича в шок. Он встал со стула и подошел к певцам, почтительно заглядывая им в рот, словно отоларинголог. Потом повернулся ко мне: «Всем дать заслуженных!»

Вскоре нам принесли подарки. Мне почему-то досталась одежда для тувинской национальной борьбы. Ельцин удивился: «Почему вам — борцовку? Ее надо отдать Шамилю Тарпищеву!» В юрте за обедом Борис Николаевич расхваливал певцов — мол, только у нас в бескрайней России есть горловое пение. Я бросился поправлять: «Что вы, есть и в Монголии, и не только». Повисла тишина. Президент нахмурился, бросил испепеляющий взор и вынес вердикт: «У нас лучше! — и добавил: — А борцовку отдайте Тарпищеву!»

— Для многих 90-е ассоциируются с «грабительской приватизацией». А у вас?

— Началось все вовсе не с Чубайса. Вначале Геннадий Бурбулис отыскал Егора Гайдара. Потом Гайдар позвал Чубайса и Петра Авена. Гайдар был партийным журналистом, членом редколлегии журнала «Коммунист», хотя в своем дворе считался ревизионистом. России не знал совершенно, думал, что можно приложить один шаблон на всю страну, как будто это Польша и Чехия.

— В Польше и Чехии чековой приватизации не было. Была реституция.

— Конечно. Но и чековая могла бы пройти по-другому, если бы ваучеры были именными, как вначале и предполагалось. Однако они стали предметом купли-продажи, и вся эта затея провалилась. Думали только об одном: успеть перераспределить собственность, чтобы процесс не повернули назад. О людях никто не подумал.

— А вы своим ваучером как распорядились, Евгений Юрьевич?

— Я спросил директора департамента экономики Сорочкина: «Что делать с этими бумажками?» Он говорит: «Я вам дам ценный совет. Есть такой хороший фонд, называется «Эксимер-Инвест». Вот туда их и отнесите». Все семейные ваучеры я туда и отдал. Получил взамен акции, которые у меня все еще хранятся. С тех пор я об этом фонде ничего не слышал. А ведь я был министром, членом правительства.

— Еще один символ лихих 90-х — возвращение Солженицыных...

— Когда они вернулись, мы с Натальей Дмитриевной обсуждали его мемуарную библиотеку. В 1994-м он выступал в Думе, я его встречал, и мы познакомились. Депутаты вели себя с ним по-хамски, шумели, не слушали.

— Ну Александр Исаевич тоже за словом в карман не лез...

— В связи с двухсотлетним юбилеем Пушкина я ему направил письмо еще в Вермонт с просьбой, не согласится ли он участвовать в государственной комиссии. Получил ответ: «Уважаемый Евгений Юрьевич! Сердечно благодарю Вас... но, к сожалению, должен отказаться, потому что не люблю ни в чем пусто участвовать». «Пусто участвовать» — его выражение.