Чтение онлайн

— Миша Барышников там был в то время директором. Мы с Мишей танцевали еще в Ленинграде. Один наш общий друг пришел к нему и сказал: «Слушайте, а вы не хотите пригласить Ирину?» Миша сказал: «С удовольствием». Я в то время жила и работала в Питере. ABT предложил подписать контракт. Только на год. Такова практика. Я позвонила Владику — что делать? Для меня риска не было — я всегда могла вернуться обратно. В Америке бывала и раньше на гастролях, к нам в Питер приезжали и труппа Баланчина, и другие американские балетные театры. Согласилась, хотя понимала: одно дело — видеть их на сцене, другое дело — работать вместе с иностранными артистами.

— Помогало то, что во главе театра был хорошо знающий вас коллега...

— Увы, когда я добралась до Нью-Йорка, Миша как раз ушел из театра. Я оказалась фактически одна, не защищена чьей-либо протекцией, без английского языка. Впрочем, во всем мире балетный язык общий. Всегда можно договориться, объясниться. Да еще дочь помогла. Татьяна у меня художник. Окончила Мухинскую академию, которая сейчас носит имя Штиглица. Татьяна работает дизайнером по костюмам в Петербурге. Так вот дочь по моей просьбе нарисовала человеческий силуэт и надписала, как по-английски называются части тела и направление движений. Нога, рука, вперед, назад и так далее. Все на практике оказалось довольно просто.

— У дочери своя семья?

— Да, Татьяна замужем, есть ребенок, наш общий любимец Никитка. Он родился в Америке, а живет в Питере, учится менеджменту в Петербургском университете.

— А где вы в Нью-Йорке живете?

— В северной части Манхэттена, рядом с музеем-замком Клойстерс, это филиал Метрополитен-музея. Вокруг феноменально красивый парк. Мы каждые утро и вечер там гуляем, любуемся восходами и заходами солнца. Дает настрой на целый день. А еще там растут георгины, мои самые любимые цветы.

— Американский балетный критик так описывает вас на репетиции: «Ощутим настрой великой балерины: экстатическая сфокусированность на творческой задаче в смеси с озорной самоуверенностью». Верная оценка?

— Скажу проще: за долгие годы я убедилась, что одни мои словесные советы и педагогические увещевания не помогут солисту отшлифовать партию до совершенства. Не показывать, не объяснять движения нельзя. Причем объяснять и в плане культурной просвещенности, эрудированности. Хочется, чтобы артисты, с которыми я работаю, не выглядели полными дилетантами, не имеющими ни малейшего представления об истории балета, который мы репетируем, об эпохе, о которой в спектакле идет речь. Поэтому я прошу моих подопечных прочитать роман, на котором основано либретто, или другие книжки, рассказывающие о времени действия балета, его атмосфере. Если ты танцуешь принцессу Аврору, то должна знать, что твоя героиня родилась при дворе, воспитывалась в аристократической среде и призвана держаться соответственным образом. Нужно иметь в виду, что у американцев никогда не было монархии. Они совсем не понимают, что это такое — при дворе. Им надо все объяснять. Например, солистам балета «Анастасия» пришлось подробно рассказывать, кто такой царевич. Когда мы начали репетировать «Раймонду» с Дэвидом Холбергом (звезда Американского театра балета, первый американец, ставший премьером Большого театра. — «Итоги»), хорошо помню его искренний восторг по поводу пышности имени его персонажа, жениха Раймонды. «Жан де Бриен! Жан де Бриен!» — повторял Дэвид с упоением. Я ему рассказала, что так звали средневекового рыцаря, что это романтическая легенда, ну и так далее.

— Хорошо себе представляю, как вы идете в театр по Бродвею, поблескивая звездой Героя Социалистического Труда.

— А вот и нет. Звезда у меня хранится дома, в Петербурге.

— В Америке вы стали героем капиталистического труда, но, насколько я знаю, никаких государственных наград вам здесь не вручают.

— А мне и не надо. Хотя одну награду дали года три назад. Я получила ежегодную премию профессионального журнала Dance Magazine. Провели вечер, чествовали, вручили хрустальный приз. Это, конечно, приятно, но ничего не решает в моей ежедневной работе.

— И все же возникает досадное ощущение, что о вас знают в Америке меньше, чем о Михаиле Барышникове, Наталье Макаровой или уже давно ушедших Рудольфе Нурееве и Александре Годунове. Замечательной Макаровой, например, президент Обама недавно вручил ежегодную премию Кеннеди за выдающиеся творческие заслуги перед Америкой. Положа руку на балетный станок, скажите: Макарова как балерина лучше, чем вы?

— Может, и лучше. Она более драматична на сцене. В смысле чистоты, правильности и легкости движений я ей не уступаю.

— А может, здесь в какой-то степени сказался политический контекст? Они бежали от советской власти, их с восторгом встречали на Западе как невозвращенцев и мучеников режима. Вы же приехали по контракту, по-деловому, без скандала...

— Они не были мучениками режима, просто им хотелось танцевать без оглядки на власть, им хотелось полной свободы творчества. Поэтому они и оставались на Западе. С Барышниковым я танцевала в Ленинграде несколько партий, в том числе «Сотворение мира». Это одна из моих любимых партий. Нам с Мишей в этом спектакле сопутствовал большой успех. С Нуреевым мы танцевали только «Жизель», это и моя первая «Жизель», и его. Кстати, я хотела с Владиком танцевать «Жизель», но Григорович нам не дал. С Нуреевым мы мало общались. Помню, он ругал всех, отрицал все. А о себе был невероятного мнения. Это ему, кстати, помогло утвердить себя на Западе — здесь принято себя хвалить. Что касается Александра Годунова, он в тот роковой день августа 1979 года, будучи на гастролях в Нью-Йорке, принял решение остаться в Америке, а его жена (Людмила Власова — балерина, солистка Большого театра, в настоящее время хореограф танцев на льду. — «Итоги») отказалась и вернулась в Москву.

— Балетные фанаты старшего поколения помнят вас по блистательным выступлениям на сцене Мариинки, тогда Кировского театра, в «Жизели», «Раймонде», «Ромео и Джульетте», «Дон Кихоте», «Спящей красавице», многих других спектаклях. На протяжении длительного времени вы были прима-балериной своего театра...

— Я не знаю, что значит прима. Работала как все. Если уж кого и называть примой Кировского театра тех лет, то, наверное, Наталью Дудинскую. Она танцевала главные партии во всех новых спектаклях. Первая «Спящая» — она, первая «Жизель» — она. Потом этот приоритет немного размылся. Наши отношения с Дудинской не сложились, отчасти из-за того, что я и Владик много работали с Юрием Григоровичем. Григорович тяготел к современным трактовкам, а Дудинская и ее муж Константин Сергеев (в 50—60-е годы главный балетмейстер Кировского театра. — «Итоги») были традиционалистами. Когда Григорович уходил из Кировского в Большой театр, он звал меня с собой в Москву.

— Но вы остались в Ленинграде. Почему?

— Владик меня не поддержал. Он сказал: ты поезжай, а я останусь здесь. Нас уговаривали, обещали, что мы с Владиком будем танцевать то же самое, что и в Кировском. Но я осталась. Помню, как ряд балерин, и я в их числе, выступили против методов руководства Сергеева, устроили бурное профсоюзное собрание. Конфликт был серьезным...

— И все же без кислоты в лицо обошлось.

— Верно, другие были времена. То, что сейчас происходит в Большом, это прискорбно и ужасно. В наше время в театре тоже шла борьба самолюбий, но нам бы и в голову такая мерзость не пришла. Когда кого-то из нас обходили ролью, мы плакали, ходили к начальству, жаловались, просили. Кого-то не любили, не здоровались, обходили стороной. Ну и все. Волочкова говорит, что ей подкладывали иголки и бритвы. Не верится, что такое возможно. В мое время этого не было.

— Как вы объясняете этот сдвиг в криминал?

— Когда каждый день читаешь в газетах и слышишь по телевидению «заказное убийство», «заказное убийство», у вас тут (показывает на лоб) что-то перестраивается, и такое кажется возможным.

— Насколько правдоподобна версия про балерин, которых превращают в девочек по вызову для олигархов?

— Когда появляются слишком большие деньги, это может выродиться во что угодно. Я просто думаю, что если тебе предлагают подобное, но ты никак не хочешь на это пойти, то ты и не пойдешь. Тебе в отместку не будут давать какие-то роли, не будут брать на гастроли, но ты всегда можешь пойти и сказать об этом во всеуслышание.

— А вы не прослеживаете историческую аналогию с советскими нравами, когда с артистками балета водили «служебные романы» партийные боссы? Известно, что Киров был большим любителем по этой части, да и про вождя народов говорят всякое.

— Кто же не знает, что Сталин любил ходить в театр и смотреть на Ольгу Лепешинскую. И все. В советское время артистов балета любили приглашать на правительственные банкеты, другие торжества. Я тоже ходила на банкеты как Герой Соцтруда и депутат Верховного Совета, но мне никто не предлагал ничего после (смеется). А я была не самая уродливая.