Чтение онлайн

— Мне не раз говорили американцы, что высочайшая репутация российской балетной школы автоматически дает фору всем артистам, хореографам и репетиторам из бывшего Советского Союза в плане получения работы. Это так?

— Когда я приехала, в Америке были балетные театры, которые терпеть не могли русских. Русская школа для них — пустой звук. Если ты не вышел на сцену и не показал, что ты реально можешь, забудь о контракте. Ты должен быть на голову, ну на полголовы выше тех, кто уже работает в труппе. Мы оказались намного сильнее, и у них нет другого выхода. Сейчас все изменилось, и в Америке нет ни одной крупной балетной труппы, где бы ни работали наши талантливые артисты и хореографы, ни одной серьезной балетной школы, где бы ни преподавали наши педагоги. В 1990-е годы в ABT не было ни одного guest artist из России. А в этом году приглашены Диана Вишнёва, Наталья Осипова, Иван Васильев, Полина Семионова, а в труппе работает в статусе ведущей балерины Вероника Парт из Мариинки. Наша мариинская труппа танцует Баланчина не хуже, а может, и лучше, чем американская труппа самого Баланчина. Американцы это признают. Русская школа классического танца позволяет осваивать и модерн, и неомодерн, и любые современные изыски.

Нью-Йорк

О, bella!

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Театр

На сцене Театра Ермоловой прошла премьера спектакля Сергея Юрского «Полеты с ангелом». Продюсер Леонид Роберман

После спектакля Сергея Юрского «Полеты с ангелом» очень трудно не заговорить сразу высоким штилем. Стихами, даже такими свободными, как написана пьеса Зиновия Сагалова, не умею. А от пафосных рулад удерживают пролитые в финале слезы, сдержать которые не смогла. Прошибло. Собственно, здесь можно было бы поставить точку. Плачущий рецензент — что тот комиссар. Но со слова «точка» спектакль-то как раз только начинается. «Ты хочешь, чтоб я сам поставил точку?» — спрашивает старик, сидящий лицом к мольберту. Мы не видим, что за картина в подрамнике, но узнаем за его спиной сгрудившиеся на заднике домики Витебска, а в музыкантах — уличных клезмеров. Да-да, перед нами — Марк Шагал. Кажется, физически ощущаешь, насколько он погружен в себя. Я бы назвала это эффектом Юрского — умение так сосредоточить на мгновение внимание зала и держать паузу ради того, чтобы мы почувствовали себя здесь и сейчас. Обычно такие мгновения приберегают к кульминации или к финалу. Но режиссеру Юрскому очень важно завладеть публикой сразу. Иначе расслабленная, пришедшая из буфета, она многое прослушает, не уловит жанр. Он не может ее упустить, потому огонь принимает на себя актер Юрский. В спектакле у него множество ролей — от поэта Сандрара до министра Луначарского. Но главная роль — Марк Шагал. Гений играет гения, великий рассказывает про великого? Не играет и не рассказывает. Собеседуют. Один художник, проживающий долгую жизнь в искусстве, с другим, дожившим почти до ста лет. Не надо сопоставлять масштабы, но можно почувствовать близость. Отсюда откровение и пронзительность финала, когда в ответ на заданный в начале вопрос герой взбирается по лестнице туда, где свободно и счастливо летали персонажи его знаменитых полотен, и замирает, воздев руки к небесам.

Собственно полет, фантазия, грезы или видения и есть жанр этого спектакля. Способ игры и чувствования перпендикулярны моде и мейнстриму. Вместо ненормативной лексики — стих и соответствующий ему ритм постановки. Вместо жестокости — поэзия. Не потому, что не чувствуют горечи своего века. А потому, что скрипач на крыше не перестал играть и для кого-то все еще звучит его музыка. Надо услышать, как Юрский — Шагал выговаривает, повторяя много раз, когда совсем невмочь: О, bella! Белла — имя возлюбленной, жены и музы. Они оба знают чувства изгнанника, хотя Юрский всего-то в Москву переехал. Потому беспощадно фарсовыми красками рисуют большевичку Лушку (Людмила Дребнева). Знают и про то, почему нельзя вернуться туда, где был счастлив. Когда Марк кается перед матерью (ее играет Наталья Тенякова), что не приехал в Витебск на ее могилу, она рассказывает сыну про навсегда исчезнувший тот его город, кажется, будто они говорят о сгинувшем БДТ. Впрочем, покаяние — лейтмотив постановки. «Я дерзнул перевернуть сотворенный тобой мир» — покаяние-вызов художника милостью Божьей. Покаяние-нежность перед Беллой, которую тонко играет Анна Гарнова. А еще в спектакле-фантазии есть персонаж «Сожженная картина» (Людмила Дребнева), персонаж трагический, свидетель обвинения. Ее монолог обращен к нераскаявшимся. Предупреждение об опасности.

У Ангела (Анна Гарнова) в этом спектакле нет крыльев. На голове вязаная шапочка с помпоном, шерстяной свитер, штаны закатаны до колен. Почему? «А потому» — так со сцены отвечает Шагал на глупые вопросы. И Юрский так отвечает.

Любовная матрица

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Кино

В российский прокат выходит фильм Вонга Кар-Вая «Великий мастер»

«Великий мастер» Вонга Кар-Вая рекламировался для западной аудитории, куда на этот раз можно смело включить и Россию, как фильм об учителе Брюса Ли. И то, что Брюс Ли появляется в самом финале картины в виде подростка, пришедшего учиться у старого мастера кунфу, — спасительная соломинка для зарубежных прокатчиков. Впрочем, герой действительно легендарный учитель боевых искусств Ип Ман (талисман Кар-Вая Тони Люн), который первым открыл в Гонконге школу для всех желающих заниматься. До этого кунфу было закрытым, клановым мастерством. В прологе к фильму Ип Ман элегантно разбрасывает толпу бандитов в узнаваемой манере хореографа боев «Матрицы» Ву-Пин Юэня (он ставил поединки и сыграл одну из ролей). Герою сорок. Он богат и счастлив — у него любимая жена и новорожденный ребенок. На нем черный плащ и фатовская белая летняя шляпа, несмотря на ночь и проливной дождь, без которого весь этот балет с прыжками, ударами и падающими телами не был бы так прекрасен. Но все равно это не фильм о единоборствах, хотя здесь много говорят о них, а хореография поединков составляет прекрасный орнамент. Куда больше практических знаний можно получить даже из тарантиновского «Убить Билла».

Историю жизни Ип Мана лучше заранее прочитать в Интернете, а заодно и краткий очерк бурной истории Китая 30-х годов. Во время сеанса вам не дадут поблажки. Хотя Кар-Вай сделал две версии — для Китая и для Запада. Полусказочный турнир за звание преемника старого мастера сведет героя с дочерью этого мастера Гон Эр (Чжан Цзыи). Но дальше их пути разойдутся. Гон Эр станет красиво мстить за предательство одному из учеников своего отца — заодно он предал и родину, но это не так важно. И после решающей схватки с ним она начнет томиться и болеть, дурманя себя опиумом. А Ип Ман останется примерным семьянином, хотя его жена с детьми затеряется на просторах гражданской войны. Даты и места действия будут иногда всплывать в титрах. Но японская оккупация, борьба Гоминьдана с коммунистами, бегство и возвращение героя на родину — это фабульная канва. А происходящее на экране идет почти без связи с нею... Кар-Вай шесть лет писал сценарий «Великого мастера», три года мучил Тони Люна и других актеров на съемочной площадке. Фильм стоил 240 миллионов юаней (около 40 миллионов долларов), им открывался Берлинский фестиваль. Сборы пока — чуть больше 51 миллиона долларов, но мировой прокат только начинается.

Кар-Вай снял то, что у него получается лучше всего, — историю жестов и вздохов, взглядов и прикосновений, расставаний и встреч, пронизанных любовным настроением. В «Великом мастере» есть все, за что его любят, — грусть и красота, блики фонарей на лужах и томный дым от сигарет, размывающие действие рапиды и сверхкрупные планы, очищенные от любых деталей. Есть и то, за что его не любят, — манера, переходящая в манерность, и тотальная сентиментальность. Отделить одно от другого невозможно и не нужно.

Ты царь, живи один

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Театр

Чеховский фестиваль открылся спектаклем Джеймса Тьере «Рауль»

Пока публика собирается — сцену закрывают странно скрещенные мачты, подвисшие, уставшие, чуть запачканные паруса. Только погаснет свет — мгновенно поднимутся и развернутся реи, полотнища, ограничивая площадку, образуют «белый кабинет». А посреди сцены обнаружится здоровенный шалаш из металлических палок, тряпок (в том числе явный фрагмент торжественно-красного театрального занавеса) и просто мусора. Это место обитания главного и единственного героя.

То есть у Джеймса Тьере, что поставил и сам сыграл этот спектакль, есть занимающиеся техникой помощники и есть двойник, пару раз подменяющий актера (публика ахает — ой, он только что был здесь, как это он вон там очутился). Все это целая труппа, парижская «Компания Майского Жука». Но герой здесь один, он живет на необитаемом острове и разговаривает разве что с приплывающей навестить его рыбой.

Остров этот, разумеется, не буквален — он может быть и в обычной городской квартире. Все под рукой — граммофон, любимое кресло и железный бак, в котором хранятся все необходимые вещи. Дом-шалаш одушевлен (может вдруг крупно задрожать — хозяин ласково погладит по стенке, успокоит), а если все же вдруг требуется компания — заявится в гости гигантская рыбина (фантастическое создание метра три длиной, внутри которого, как выясняется в финале, лежит человек и управляет виртуозными разворотами симпатичной твари) и с хозяином поспорит. Не как человек, а как, например, щенок, которому надо объяснять, где границы дома и участка, что можно и что нельзя.