Чтение онлайн

«межеумку», персонажу представляющему собой нечто промежуточное между торгов-

цем и крестьянином. Еще никогда наша словесность не заглядывала в этот сумрачный

уголок действительности.

Белинский говорил, что «поэма требует зрелости таланта, которую дает опыт

жизни...». Ко времени выхода «Кулака» Никитин уже прошел эти стадии — трудную

творческую и суровую жизненную школы. За его плечами был большой опыт

выступлений в стихотворной эпике, а его биография наполнена годами тяжкого

познания тусклого мещанского бытия с его нуждой, бытовым смрадом и

нравственными терзаниями. «В болоте, в которое я сделал шаг, такой омут, такая

бездна грязи!..» — исповедовался Никитин 3 марта 1858 г. одному из корреспондентов

по поводу сюжета своей поэмы.

«Кулак» создавался около трех лет, имел несколько вариантов, прошедших

придирчивый критический суд (далеко не всегда литературно-профессиональный)

воронежских друзей и знакомых автора. Работу свою Иван Саввич шлифовал много и

тщательно и придавал ей большое значение; чрезвычайно огорчался, что «Кулак»

печатался очень медленно. «Уж скорее бы с ним покончить...» — писал он К. О.

АлександрОву-Дольнику, взявшемуся провести поэму через московскую цензуру;

«...покуда мне сомневаться и в «Кулаке» и в самом себе? — терял он терпение в письме

к Н. И. Второву. — Уж кончить бы разом, да и концы в воду!»

В августе 1857 г. поэма благополучно «проскочила» цензуру и, наконец, в феврале

1858 г. вышла отдельной книжечкой. Перед читателями предстала неизведанная доселе

в поэзии разновидность «маленького человека».

Никитин точными резкими штрихами рисует портрет кулака:

Сюртук до пяТ, в плечах просторен, Картуз в: пыли, нй рыж, ни черен, Спокоен

строгий, хитрый взгляд, Густые брови вниз висят.

Угрюмо супясь. Лоб широкий Изрыт морщинами глубоко, И тем.ен волос, но седа

Подстриженная борода.

Только появляется Карп Лукич в доме и сразу заявляет о своем бесшабашном и

крутом «ндраве». Не знает от него покоя угасающая от семейных скандалов и

копеечных забот жена Арина, вянет на глазах кроткая работящая дочь Саша, которой

отец не дает позволения на брак с полюбившимся ей столяром — соседом Василием.4

Лукич, конечно, не враг дочери, но ее суженый не чета оборотистому лавоч-

3 Заказ 8I9 $)

нику Тараканову — ему и быть зятем. Видя, что все его плутни-промыслы не

приносят дохода, непутевый хозяин рассуждает:

Сосед наш честен, всем хорош, Да голь большая — вот причина! Что честь-то? коли

нет алтына, Далеко с нею не уйдешь.

Мне мыкать горе. Я не молод. «Лукич — кулак!» — кричит весь город. Кулак...

Душа-то не сосед, Сплутуешь, коли хлеба нет.

Дочь отдана за немилого, справлена свадьба, но расчеты отца таким образом

поправить дела не оправдались: прижимистый Тараканов гонит прочь хмельного тестя.

Тут пружина сюжета, раскручиваясь, дает несколько неожиданное движение как

характеру героя, так и всей поэме. Узкий семейно-бытовой угол зрения сменяется

социальным и общечеловеческим. Автор подводит нас к мысли о причине трагедии

39

своего героя, в котором он видит не просто неудачника, опустившегося на самое дно

жизни, но «жертву зла и нищеты»:

Быть может, жертве заблужденья Доступны редкие мгновенья, Когда казнит она

свой век И плачет, сердце надрывая, Как плакал перед дверью рая Впервые падший

человек!

Эти строки Н. А. Добролюбов охарактеризовал как «лучшие стихи г. Никитина»,

служащие «выражением основной мысли всего произведения».

Торговый сводник, сталкиваясь с сильными представителями пошлого мира,

проявляет, казалось бы, не свойственную его облику независимость и широту

суждений. Когда барин-делец Скобеев отказывает Лукичу в заеме денег под залог,

убитый горем старик плетется домой и, встречая толпу конвоируемых арестантов (эта

сцена была изъята цензурой), произносит горячий монолог:

«Пошел народец на работку! — Лукич подумал. — Да ступай... Поройся там, руды в

охотку И не в охотку покопай... Есть грош, достать на подаянье... Поди, Скобеевь1

живут,

Их в кандалы не закуют, Не отдадут на покаянье...»

Под грубою корою переторговщика, промышляющего всякой дрянью, еще теплится

душа человека, умеющего сострадать. Не находит Лукич поддержки и у купца-ханжи

Пучкова, разбогатевшего на грабеже. Дешевые промыслы героя — изгоя общества

предстают ничтожными проделками перед грязными делами людей, имеющих власть и

деньги. Доведенный до отчаянья «маленький человек» прозревает, хотя и поздно,

понимает ужасный механизм разделения сословий на два враждующих лагеря:

«Кулак... да мало ль их на свете? Кулак катается в карете, Из грязи да в князья

ползет И кровь из бедняка сосет... Кулак во фраке, в полушубке, И с золотым шитьем, и

в юбке, Где и не думаешь, — он тут! Не мелочь, не грошовый плут, Не нам чета, —

поднимет плечи, Прикрикнет — не найдешь и речи, Рубашку снимет, — все молчи!

Господь суди вас, палачи!»

Происходит метаморфоза: достигнув края нищеты, герой из. заблудшего

подсудимого превращается в судью фальшивого и безжалостного общества,

отнимающего у падшего мещанина всякую надежду на нравственное спасение.

Не находит бедный Лукич утешения и у «слуги Божьего», профессора духовной

семинарии Зорова (его прототипом отчасти послужил одно время квартировавший у

Никитиных И. И. Смирницкий). Здесь монолог героя уступает место драматургической

сцене, рисующей апостола взяточничества и лихоимства. Окончивший духовную ака-

демию Зоров растерял все читанные ему духовные запо веди и беззастенчиво обирает