Иванов, Петров, Сидоров
Шрифт:
— Что-то я ещё хотел спросить, — Петров пощёлкал пальцами, — да Лёха перебил. А! Вспомнил! Вот называют тебя кормильцем, а все, кого мы встретили, тощие, какие-то. Что-то непонятно.
— Так ведь голодают. То есть голодали.
— Так сейчас в России голод?
— Нет, не голод. Голод, это когда от недостатка еды массово умирают. А сейчас года не голодные. Неурожайные, да, это бывает, вот как прошлый год. А от голода умирают редко. Чаще всего дети. В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови, то есть до нового урожая. А прошлый год был неурожайным, рожь уродилась плохо, яровое совсем пропало, так что большею частью только семена вернули, корму – вследствие неурожая яровой соломы и плохого урожая трав – мало, а это самое трудное для крестьян, потому, что при недостатке хлеба самому в миру можно еще прокормиться, Христа ради, а лошадь в мир побираться не пошлешь. Плохо, в прошлом году было так плохо, что хуже быть не может. Самые первые христарадники пошли уже в октябре. А весной совсем мрак. И это не голод. Я не слышал, чтобы много было смертей.
— Подожди, подожди! — вскричал Петров, — это как – "В урожайные годы не хватает хлеба"? Я не понимаю! Россия кормит хлебом всю Европу! Это во всех учебниках написано! Ты что-то путаешь!
— Ничего я не путаю. Да, хлеб продают за кордон, в основном в Германию. Хлеб поставляют южные чернозёмные губернии, степь, как здесь говорят, и большие землевладения, производящие товарное зерно. А у нас нечерноземье, и простой крестьянин хлеба не продаст ни за что, хотя бы у него был его избыток, а тем более не продаст по осени. Смысл продавать осенью, если весной цена выше. И если, продав пеньку, лен, семя, коноплю, он может уплатить подати, то хлеба продавать не будет, даже если бы у него скопился двухгодовой запас. Он будет кормить скот, свиней.
Хлеб продают хлебные олигархи. И деньги оставляют за бугром. Ничего не напоминает?
— Напоминает. Всё равно непонятно, если хлеба не хватает, то, как же живут, что едят?
— Так и живут. Христарадничают, в хлеб всякую гадость толкут, типа лебеды и продают труд. Будущего года. Думаешь, помещики как хозяйствуют? Крепостных отобрали, но крестьянам так мало дали земли, что мужики не могут прокормиться на этих наделах, и сами вынуждены идти работать на барина.
— А сколько земли дали?
— В зависимости от качества земли. У нас по четыре десятины, на югах – около трёх, самое большее получили государственные крестьяне, по шесть десятин.
Сидоров поднял руку, привлекая внимание: — Ребята, можно слово сказать? Вы мне скажите, что мы здесь будем делать? Что за эксперимент ты тут творишь, Николай? Ты решил, как Иисус, накормить всех голодных? Коля, прости, я немного далёк от сельского хозяйства, что вот лично мне, например, делать?
Иванов посмотрел на Сяву, до этого тенью следовавшего за ними и ответил: — Лично ты мог бы организовать хорошую крышу. Не бандитскую, а военную. Сделаем тебя генералом, купим под тебя соседнее имение, продаётся, кстати, и будешь тут всех шугать. Енералов тут вельми как уважают. После того, как весной меня убили, я завёл себе телохранителя, но Сява хорош против лесных татей, а против татей в эполетах… Вы, что на меня вытаращились? Меня зимой конкретно заказали. За что, за что… За то, что, кормилец. Крестьян зимой кормил, кашу с мясом варил кубометрами, и крестьяне Гордова не пошли наниматься к соседу, работать. У него земля осталась необработанная, он и разорился. Его поместье и купим Лёше. Конечно, свет клином сошелся. Именно свет клином и сошелся на гординских мужиках. Все окрестные крестьяне примерно распределены, лишних нет. Как убили? Из ружья. Дуплетом, из двух стволов. Исполнителя потом Сява пристрелил, а с заказчиком что сделаешь? Слишком много смертей – лишнее внимание привлекать. Вот продаст имение, укатит в Питер, потом подумаем, что с мерзавцем делать.
Петров, подозрительно посмотрел на Сяву, и вполголоса спросил: — Слушай, ничего, что он слушает, мы ведь о разном болтаем. И о будущем.
Савелий, обладающий хорошим слухом, усмехнулся, не поворачивая головы, а Иванов ответил:
— А он тоже оттуда.
— Откуда, оттуда? — по инерции ляпнул Петров.
— Сява, запевай нашу, любимую! — скомандовал Иванов.
— Есть, господин штабс-капитан! — браво ответил Савелий, и запел, попадая в такт топота копыт:
Брала русская бригада Галицийские поля, И достались мне в награду Два кленовых костыля. Из села, мы трое вышли, Трое первых на селе. И остались в Перемышле Двое гнить в сырой земле.С удовольствием глядя на растерянные лица друзей, Иванов подхватил припев:
Карпатские вершины Далекий край орлов. Глубокие долины Могилы удальцов.Глава 8
Савелий
После своего убийства средь бела дня, ну и что, что вечер был, теперь, что, как свечереет, из дома не выходи? Так вот, после такой наглой, и беспринципной заказухи, Иванов задумался, о своей безопасности. Конечно, его безопасности в XXI-м веке, варнак из XIX-го не угрожал, но тенденция! Да и неприятно, когда убивают. Срочно нужен телохранитель. И не за деньги, а за совесть. Преданность, как и здоровье, не купишь. Уважение не выпрашивается и не выбивается, уважение заслуживается и зарабатывается. И Николай решил отправиться за телохранителем на войну. Отправился, разумеется, Спортсмен. Возраст, сами понимаете.
О своём участии в Первой Мировой войне Николай рассказывал кратко, несмотря на настойчивые просьбы друзей не скупиться на подробности. Легализоваться в момент, когда вся Россия взметена мобилизацией, получилось легко и просто. Из Москвы каждый день уходили эшелоны на запад. В документах, отправляющихся на фронт офицеров, очень редко указывалась конкретная должность, на какую он назначался. Такие прямые назначения были в основном у старших офицеров, а у младших в предписании, обычно, указывалось – "В распоряжение штаба такого-то соединения". Из дивизий и корпусов подавались донесения, что мол, некомплект командиров взводов – столько-то, командиров рот – столько-то. Вот и направляли, например, в 10-ю дивизию 116 командиров взводов, а в 11-ю дивизию – 48 командиров рот. Уже на месте, офицеры распределялись по полкам и батальонам.
Понятна ситуация? Офицером больше, офицером меньше. Хотя, нет, если "меньше", штабы будут требовать ещё, а если "больше", ни в жизнь не отдадут лишнего. Хе-хе. Это когда ж на войне офицер лишним бывает?
На это и был расчет, который оправдался. Говорить, что форма и документы были безупречны, не нужно? Ну да, с его-то возможностями…
В Курске, в штабе 44-й пехотной дивизии поручика Иванова, вместе с десятком других офицеров отправили в Глухов, в 175-й пехотный Батуринский полк.
— Вот там я и встретился с Савелием, — окончил свой рассказ Николай, — а, ну еще до штабс-капитана дослужился.
М-да… Этак и всю жизнь можно описать так: родился и умер, ну ещё женился.
Ну, не хочет сам рассказывать, тогда дадим слово его прямому начальнику. Вот что записал в своём дневнике исполняющий обязанности начальника штаба второй пехотной бригады Генерального штаба капитан Тишин.
20 августа 1914 г. 20-го августа вечером, я получил приказание командира 44-й дивизии отправиться в штаб 2-й бригады, где, за убылью полковника Симагина и капитана Ростоцкого, не оставалось ни одного офицера Генерального штаба, и вступить во временное исполнение должности начальника штаба бригады.
Уже в темноте я отправился туда верхом, в сопровождении своего драгуна Левченко и казака из штаба бригады. Пришлось проехать верст десять, все время лесом. Сначала мы ехали на север проселочной дорогой. Прошли верст пять. Лес становился все гуще и глуше. При свете луны таинственно и зловеще обрисовывались справа и впереди какие-то обрывы и буераки. Казак доложил, что, если бы мы ехали днем, то увидели бы много мертвецов.
— Страсть, сколько здесь накрошено людей! — сокрушался он.
Мы ехали по району вчерашнего боя 2-й бригады.
Потом мы повернули на запад, к полотну железной дороги, и ехали уже без дороги, пользуясь какой-то пешеходной тропинкой, чуть видной при свете луны, пробивавшемся сквозь ветви огромных деревьев. Местами между ними серели трупы. Человеку, проведшему всю жизнь в культурных условиях Петербурга, становилось жутко…
Вскоре показалось строение – будка железнодорожного сторожа у полотна дороги. Здесь-то и ночует штаб 2-й пехотной бригады.
Все, кроме часового, спали мертвым сном. С помощью сопровождавшего меня казака, я нашел среди спящих, строевого старшего адъютанта штаба, исполнявшего, после ранения Ростоцкого, обязанности начальника штаба. Бледное, измученное лицо ничего со сна не понимающего, переутомленного человека. С трудом понял он, что я временный начальник штаба, и кроме того, что я привез приказ командира дивизии на завтра.
Кругом храпят мне совершенно незнакомые люди, даже не знающие, что я здесь и что я – их начальник. Да, так спят после пережитых ужасов… Пока старший адъютант штаба, переписывал под копирку приказ командира дивизии для отправки его в подразделения, и разыскивал среди спящих каких-то стрелков для связи, я умудрился лечь на узенькой скамейке, стоявшей у окна, и заснуть.
Разбудили меня мои незнакомые подчиненные, когда уже рассвело. Чем-то поили, вроде чая. Дали поесть хлеба. Вообще, проявили прямо-таки трогательную заботу.
Первое впечатление от штаба бригады было неопределенное. Все измучены, грязные, небритые. Очень серьезные, ни шутки, ни смешка – видно пережито, слишком много. Но отношения простые, дружеские, и между собой, и даже со мной. Но при этом – полная дисциплина.
Чувствовалось что-то, еще мне незнакомое, то трудно передаваемое, что характеризует фронт, настоящий боевой фронт, и отличает его от больших штабов и тыла, то, что отличает настоящее, будничное, и притом опасное дело, от воображаемых, будто бы важных, крикливых, и полных смешных фанаберий светских канцелярий.
Приказ, что я привёз ночью, требовал двигаться днем в открытом пространстве между железной дорогой и лесом. Но это было совершенно невозможно. Где-то впереди, высоко, висел в воздухе немецкий привязной аэростат, и наблюдал за всем нашим тылом. Многочисленная легкая и тяжелая артиллерия противника громила наши окопы, и засыпала снарядами весь тыл, особенно деревни и места наших батарей, стоявших недалеко от штаба бригады. В воздухе стоял сплошной гул канонады, нарушаемый более резкими звуками приближающихся снарядов и грохотом близких разрывов.
Что делалось в полках – можно было себе только представлять.
Уже вчера, как мне рассказали, в 175-м Батуринском полку почти не оставалось офицеров. Там в полку очень плохо: части полка разбросаны по извилистой опушке леса, связь между ними трудна. О некоторых ротах нет сведений. Нет уверенности, что противник не захватил уже некоторые выступы леса. Командир полка, полковник Коцебу, контужен, и хоть и остается в строю, но, в сущности, управлять полком не может. Между тем, если противнику удастся овладеть опушкой леса, то положение бригады станет очень тяжелым, чтобы не сказать – катастрофическим: оборона внутри леса слабыми разрозненными частями невозможна, и немцам легко будет обойти бригаду и выйти в тылы дивизии.
Вот та картина, которую нарисовали мне офицеры.
Рассказал и я то, что знал в штабе дивизии – еще два дня надо рассчитывать только на свои силы.
Затем началось отвратительное томление под огнем без дела. Каждую минуту слышалось приближение тяжелого снаряда. Все настораживались: в нас, или мимо? Слава Богу – мимо. Через минуту опять. Разрыв очень близко. Кто-то вышел посмотреть. Через два двора от нас, начинает гореть хлев. Немного отвлеклись, появлением командира Батуринского полка, полковника Коцебу. Его ввел в комнату, под руку, стрелок.
— Ваше высокоблагородие! Простите, я не вижу где вы, — заговорил Коцебу, глядя незрячими глазами, — я не в состоянии командовать, ничего не вижу, не могу читать и писать, голова и руки трясутся… Сдал полк Архангельскому… все равно я только обуза для адъютанта.
Его подвели к столу и посадили. Все стали успокаивать. Подали чашку чая… Рука дрожит, не может удержать чашки. Слезы безудержно текут по воспаленному красному лицу.
— Я не трус, я честный офицер, но адъютант говорит, что только мешаю. Архангельский все же штаб-офицер. Он видит и слышит. А я… я… я…
Напоили из рук, как ребенка, чаем, успокоили, как могли, и стрелок увел его "в хозяйственную часть" полка, где-то здесь же, в этой деревне…
Вскоре после этой сцены канонада значительно усилилась в стороне Батуринского полка.
Мы выходили из халупы и безнадежно смотрели на черную полосу леса в версте от нас. Там был, по-видимому, ад. Часто взлетали столбы чёрного дыма от германских разрывов или белые дымки их шрапнелей, бесконечное эхо разносило звуки десятков разрывов.
К ночи начало стихать. В штабе стали ждать известий из боевой линии.
Известия были не веселы. Ряды продолжают редеть, в полках нет совсем резервов. Офицеров почти не осталось. Точный подсчет людей невозможен.
Долго не было известий из Батуринского полка. Наконец и они поступили. Впрочем, это нельзя было назвать известием – это был печальный факт. Перед штабом, из темноты, появилась группа солдат. Впереди нее четыре стрелка несли на самодельных носилках убитого подполковника Архангельского. За ними шел и полковой адъютант. Из их бессвязных слов мы узнали, что к штабу прибыл весь 175-й Батуринский пехотный полк, в числе одного офицера и 12 нижних чинов! Остальные погибли… Лес нами оставлен…
Из рассказа адъютанта вырисовалась такая картина. Уже с утра связь с отдельными частями полка нарушилась. Общее очертание лесной опушки представляло собой, два больших выступа в сторону противника на флангах полка.
Первый батальон держал восточный выступ. Третий – западный выступ. В середине, у опушки, находился второй батальон и штаб полка. Когда полковник Коцебу был уведен в штаб бригады, то во всём втором батальоне, и в штабе, в живых оставалось два офицера и несколько стрелков.
Около полудня канонада усилилась. Сотни немецких "чемоданов" взрывали землю на опушке леса, и особенно в глубине выступов на флангах. Штаб полка предполагал, что там уже никого в живых не осталось. Но вдруг от восточного выступа, со стороны первого батальона, выбежал вперед, в сторону противника, человек, размахивая над головой винтовкой, с навязанным на нее белым платком, за ним из леса бежала группа людей, подняв винтовки, с платками на штыках.
Германская артиллерия сразу замолкла. Наступила тишина. Сдающиеся, беглым шагом уходили в сторону противника, по открытому полю.
Вдруг, среди наступившей тишины, с опушки противолежащего, западного выступа, донеслась отчетливая команда:
— Рота! Пли! — и выдержанные залпы винтовок.
Несколько таких залпов и… пытавшихся сдаться не стало. Затем все смолкло, а потом снова начали грохотать немецкие разрывы.
Подполковник Архангельский послал одного из бывших у него стрелков, кругом, лесом, узнать, какая рота стреляла, и кто из офицеров командовал. Стрелок не вернулся. Между тем германский огонь все усиливался. Шрапнельной пулей был убит Архангельский. С нашей стороны исчезли всякие признаки жизни…
Когда, в сумерках, огонь умолк, адъютант стал обходить ближайший участок опушки, но, кроме массы убитых, никого не нашел. Тогда он решил с единственными 4-мя стрелками, которые были с ним, идти к штабу бригады и вынести тело Архангельского. По дороге, в лесу, они встретили еще 8 стрелков, которые отходили с разных мест опушки (были разных рот) и все уверяли, что там живых не осталось, а офицеров уже с утра не было в живых ни одного.
В тылу находился еще один взвод 175-го полка при обозе. И это было все, что осталось от полка, от тысячи человек! Конечно, некоторое число стрелков могло еще бродить в лесу. Но, можно было констатировать факт, что 175-й Батуринский полк перестал существовать… Я сам опросил всех уцелевших людей, и картина гибели полка установилась окончательно. В числе опрошенных, не оказалось ни одного человека 9-й роты и приходилось считать, что эта рота погибла целиком.
Не помню уже теперь подробностей тех ужасов, которые передавали эти немногие счастливцы о гибели своих офицеров и своих рот. Фантазировать же не хочу. Пусть только сухие, но достоверно сохранившиеся в памяти факты свидетельствуют об этом страшном дне Батуринских стрелков.
Но погибших было не вернуть, и следовало подумать о тех, кто еще держался. Конечно, немедленно было донесено в штаб дивизии. Телефон с ним работал исправно.
Командир дивизии принял какие-то экстренные меры к скорейшему подходу подкреплений.
Пока же этот темный лес, полный трагедии, лежал у нас на восточном фланге, брошенным. Можно было думать, что, вслед за уходом последних защитников, опушка леса будет занята германской пехотой. Дальнейшее же углубление в лес, выведет ее на фланг, и тыл нашей бригады, а то так и прямо на штаб дивизии.
Жуткий был вечер…
25 августа 1914 г. Трудный был день. Вечером решили лечь спать. Надо выспаться: Бог знает, что еще предстоит штабу среди ночи и в ближайшие дни!
Я лег на солому у входной двери. Солома пахла гнилью, от двери тянуло сквозняком. Подложил под голову папаху. Наконец заснул тяжелым сном. И снилось мне, что сижу в креслах, в Мариинском театре в Петербурге. Как уютно и чисто! Голубой бархат. Теплый воздух дует со сцены. Аромат хороших духов. Нарядные дамы в ложах… Поднимается занавес. Я сразу узнаю, что идет: это предпоследнее действие оперы "Сказание о граде Китеже и деве Февронии". Вот он – дремучий, страшный лес. Кучами лежат тела убитых. Дева Феврония идет между ними, ищет своего жениха. Вот и он появляется из-за деревьев, в княжеском одеянии. Руки сложены на груди. Вокруг головы неземное сияние. Горло перерезано, кровь льется на грудь… Феврония бросается к нему. Их дуэт начинается ее пронзительным криком:
— Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие!
Кто-то наступил мне на ногу. Я вскакиваю… Прибавляю свету в лампе. На пороге какой-то стрелок.
— Начальник бригады здесь?
— Я начальник штаба бригады, — отвечаю.
— Так как же это возможно, ваше высокоблагородие, что пять дён не даёте пышшы? Да разве же есть возможность так терпеть? — грубым голосом и без всякого чинопочитания заявил вошедший.
— Кто ты такой?
— Старший унтер-офицер Савелий Казаков.
— Какого полка?
— 175-го Батуринского. Ротный сказывает, что держать позицию он больше не сможет, если вы жрать не дадите!
— Какой ротный?
— Да как старого ротного убило, так девятой ротой поручик Иванов командует.
Мы все поднялись. Начали являться мертвецы.
— Да где же твоя рота?
— А где же ей быть, как не на позиции, там, на краю леса. Уж восемь дён там лежим!
Из дальнейшего опроса выяснилось, что когда 21 августа из леса вышли остатки полка, 9-я рота, находившаяся в самой передней части западного выступа леса, приказа об отходе не получила, и до сих пор обороняет свой участок. Убиты почти все офицеры. Из всей роты остается 67 человек, да взводный командир, поручик Иванов, контуженный в живот днищем разорвавшегося снаряда. Патроны на исходе. Люди пять дней абсолютно ничего не ели…
Так вот отчего германцы не вошли в лес!
1 сентября 1914 г. Дивизия перешла в наступление. Много пленных. Опрашивал взятого в плен германского капитана генерального штаба фон Эрлиха, который начальствовал штабом германской дивизии, державшей оборону против нас. Я спросил его, отчего они не заняли леса. Он ответил, что в штабе, 22 августа, было собрание германских начальников для решения этого вопроса, и возобладало мнение, что с русской стороны здесь военная хитрость. Русские держат выступ леса (поручик Иванов), а ушли с более дальних частей опушки, стоит же только втянуться в лес, как они с трех сторон перейдут в наступление.
Какой поучительный пример для военного человека! Вернее, сколько здесь поучительных примеров.
Геройское упорство одной роты выполнило задачу целого погибшего полка. Важна не непрерывность линии обороны, а прочное удержание узлов сопротивления. В бою ничем нельзя пренебрегать: если бы твердый в исполнении своего долга поручик Иванов не перестрелял своих же, малодушных, сдававшихся в плен, то противник узнал бы от них, в чем дело, и германское совещание начальников вынесло бы, вероятно, обратное решение.
Кстати, ещё одна картинка, характеризующая, только, что упоминавшегося, поручика Иванова, слышанная позже, от стрелков его роты. При занятии позиций поручик приказал отрыть окопы, что вызвало нарекание командира роты. Который заявил, что сидение в окопах – признак трусости. На что поручик сказал, что если здесь все погибнут, то некому будет участвовать в параде победы в Берлине. И приказал своему взводу копать. Во время обстрела германцами, в этих окопах пряталась вся рота. А командир роты из гордости не соблаговолил спуститься в окоп, и погиб одним из первых.
За оборону лесной опушки поручик Иванов был награжден орденом Св. Георгия IV ст., представлен к званию штабс-капитана и получил под команду 9-ю роту, а 67 уцелевших стрелков его роты пожалованы Георгиевскими крестами.
Впредь командир дивизии генерал-лейтенант Добротин здоровался с этой ротой не иначе, как словами: "Здорово, Георгиевская рота!"
Вот такой вот взгляд со стороны. Тут нужно отметить, что унтер-офицерский состав командованием тоже был поощрён. Старшему унтер-офицеру 1-го взвода 9-й роты Савелию Казакову присвоили звание фельдфебель. Если сказать по-современному, был заместителем командира взвода, стал старшиной роты. Ну, и Георгиевский крест, конечно. Савелий готов был за своим взводным, а затем и ротным, и в огонь, и в воду. Да, и вся рота в рот глядела. И ветераны, и пополнение.
Задача была выполнена. Савелий как никто другой подходил на роль телохранителя. Можно было эвакуироваться. Но, Николай всё откладывал. Сначала придумывал для себя всякие отговорки, а потом понял, что не может просто так, взять и исчезнуть, бросить всех тех, с кем породнился под перекрёстным артогнем. Мы в ответе за тех, кого приручили, не так ли?
А потом был тот страшный ночной бой.
Намеченный план наступления 21-го армейского корпуса, в общем, соответствовал обстановке, и был основан на правильном решении. В идею этого плана было заложено отвлечение сил противника фронтальным наступлением 2-й бригады и нанесение решающего удара по флангам германцев: 1-й бригадой 44-й дивизии справа и 1-й бригадой 33-й дивизии слева. Для 2-й бригады задача была наиболее тяжелой, ибо противник занимал господствующие высоты, а наступать надо было по открытой местности.