Чтение онлайн

В нашей книге много цитат, сносок. Это вызвано стремлением по возможности полно раскрыть само текстовое, источниковедческое пространство, связанное с заявленной проблематикой. Что греха таить: мы живем в такое время, когда многое из литературного прошлого исчезает и суждения об этом прошлом нередко базируются не на конкретной фактографии, а на произвольных вымыслах сочинителя.

Историческое летоисчисление Иванова принято начинать с 1561 года. Эта дата впервые обозначена в книге историка-краеведа В. А. Борисова «Описание города Шуи и его окрестностей» (1851), где утверждается, что именно в этом году Иваново «как богатое имение» было подарено Иваном Грозным князьям Черкасским в связи с женитьбой царя на их сестре Марии Темрюковне [9] . Комментируя введенные в краеведческий оборот В. А. Борисовым первоначальные сведения об Иванове, В. А. Смирнов увидел в них сакрально-геополитический смысл, напрямую связанный с историей российского государства. «…Такого рода родство с черкесской княжной было не только почетным (чему в древности придавалось особое значение), но и политически важным, — утверждает В. А. Смирнов. — Благодаря этому браку устанавливались связи с древней Тьмутараканью…, постепенно возвращались земли русские, „великое наследие“, о котором радели и которое приумножали по мере сил великие московские князья, а затем и цари. Кроме того, возникла реальная возможность в союзе с горскими племенами покончить с крымской угрозой, и поэтому совершенно ясно, что царь не стал бы отделываться чем-то незначительным» [10] .

Мифологема «Иваново — царский подарок», утверждаемая сегодня многими краеведами, соотносится с какой-то изначальной сказочной нотой в подходе к ивановской истории: неведомо когда, неведомо кем построенное, возникло в России чудное село, о котором со временем узнала вся Россия…

Эта нота ощущается уже в сочинении Анания Федорова «Историческое собрание о богоспасаемом граде Суждале», написанном в XVIII веке. О селе Иванове здесь говорится следующее: «От села Кохмы… расстоянием верст восемь есть село Иваново Черкасских князей, а ныне за графом Шереметевым, село селением велико и пространно и строением богато… В том селе Иванове… у обывателей имеются фабрики полотняные, на которых штуки разные ткут, канифасы, салфетки и прочие тем подобные» [11] . В начале XIX века об Иванове как уникальном промышленном селе могли узнать из работы В. С. Благовещенского «Статистическое описание Владимирской губернии» (1817), где утверждалось, что Иваново «превосходит своею торговлей и рукоделиями не только все города сей губернии (т. е. Владимирской — Л. Т.), но и может сравняться со знатнейшими губернскими городами, каков есть Ярославль и Калуга» [12] . Пройдет еще немногим больше полувека, и академик В. П. Безобразов напишет: «…Селу Иванову пора перестать быть селом; это официальное наименование начинает просто быть смешным. Пора перестать быть селом потому, что и у нас, и в Западной Европе, где Иваново давно уже прославилось, каждый признает его городом, и даже городом достопримечательным» [13] . Тогда же, еще в пору, когда Иваново было не городом, а селом, о нем начинают говорить как о русском Манчестере.

И есть своя закономерность в том, что такая слава рождает миф об особом этногенезе села Иваново, связанный с его новгородским происхождением. Об этом много и горячо писал в своей книге «Город Иваново-Вознесенск, или бывшее село Иваново и Вознесенский посад» (1884) Я. П. Гарелин. По его мнению, первыми славянскими поселенцами на нынешней территории Иванова (до этого здесь жили племена мерян финско-угорского происхождения) были выходцы из Новгорода, появившиеся в суздальских землях после ударов по новгородской вольнице во времена правления Ивана III и Ивана IV. Демонстрируя новгородскую, жизненно-активную силу давних ивановцев, Гарелин пересказывает и комментирует одну из «жалобных» челобитных 1664 года, где говорится о некоем жителе села Иваново — Черкашенинове, учинившем грандиозный скандал на одной из ярмарок в Шуе. Утверждая свою правоту в споре с шуянами, Черкашенинов «со товарищи» до смерти испугал шуян. Ивановцы предстают в челобитной «разбойными людьми», о чьих подвигах Гарелин сообщает не без удовольствия: «Переполох вышел страшный — кто успел, затворился в доме, кто заперся в лавочке, улицы опустели, и по ним расхаживала на просторе толпа под предводительством Черкашенинова, вооруженная самым разнокалиберным оружием, начиная с кола и кончая саблей, которой грозно размахивал сам Черкашенинов, сидя на коне во главе своей шайки и грозясь разнести весь город. Толпа бушевала два дня, наконец это ей надоело, и она убралась восвояси» [14] . Гарелинское резюме из всего этого: «Кому бы могла придти в голову такая грандиозная мысль, выдержать в осаде целый город с порядочным уже и в то время населением, да еще во время ярмарки, когда множество пришлого люда, — кому как не тем, которые, собравшись в большом количестве, овладевали целыми областями, исключительно следуя поговорке: „храбрость города берет“. Так и хочется сказать, что это эпизод из целой серии рассказов об удальстве Новгородской вольницы» [15] .

Можно скептически относиться к версии о новгородском происхождении ивановцев (серьезные документальные свидетельства, подтверждающие ее, отсутствуют), но нельзя не признать достоверности представлений о незаурядной пассионарности первых строителей русского Манчестера. Тот же Я. П. Гарелин с огромной симпатией пишет, например, об Осипе Степановиче Сокове (1750–1801), первым сумевшем выведать в Шлиссельбурге на фабрике Лимана секрет составления красок и отделки ситцев и первым внедрившем новую технологию на своей ивановской фабрике. «По словам старожилов, лично знавших его, — замечает Гарелин, — он был грамотным, смышленым и весьма предприимчивым человеком» [16] , и «этот деятель, давший толчок ситценабивной промышленности в Иванове на рациональных началах» [17] , заслуживает, по мысли Гарелина, самой благодарной памяти, как и многие другие ивановские зачинатели фабричного дела.

Говоря об особом этногенезе ивановцев, нельзя не вспомнить того обстоятельства, что в своей основе Иваново было селом раскольническим. В связи с этим историки вспоминают «извет» (донос) старца Борисоглебского монастыря под Вязниками Серапиона царю Алексею Михайловичу, датируемый летом-осенью 1666 г., где изобличались «новые еретики», «богомерзкие пустынники и лживые учителя». Среди них старец называет и жительниц села Иванова — «черницу Екатеринку, да черницу Ферошку, да черницу Евпрасейку и иных многих с ними», «которые „поставили кельи у сродичей своих на огородах близ монастыря мужского Покрова пресвятой богородицы“» [18] . Гонения на «новых еретиков» в Иванове, получавшие нередко весьма широкую и скандальную огласку, длились до второй половины XIX века. Об одной из последних историй такого рода напомнила недавно в ряде публикаций Г. П. Муравьева, где автор, опираясь на материалы Государственного архива Ивановской области, рассказывает, как в июне 1855 года в Иванове в доме крестьянской вдовы Енафии Гарелиной были задержаны два старообрядческих инока, Павел и Конон, остановившиеся у нее на ночлег. Конон в ходе следствия признался, что четыре года назад его постриг в иноки в Иониной обители Комарова настоятель скита Ефрем, в прошлом ивановский крестьянин Ефим Иванов Головин. Священство же Конон получил полтора года назад от Архиепископа Владимирского Антония в деревне Большой Двор в доме крестьянина Епифана Федорова. Дело это показалось настолько серьезным, что к нему был привлечен сам Павел Иванович Мельников, чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел, считавшийся тогда главным искоренителем раскольнической «язвы государственной». (Это уже потом П. И. Мельников превратится в писателя Андрея Мельников-Печерского, автора романов «В лесах» и «На горах», который скажет немало добрых слов в адрес тех же раскольников). Побывав в Шуе и в Иванове, Мельников нагнал на их жителей много страха. Но вот что интересно. Судя по протоколу, «удивительную солидарность проявили соседи Енафии Гарелиной, православные грамотные и неграмотные крестьяне, вызванные на допрос в качестве свидетелей. Даже сотский, участвовавший в задержании иноков, добавляет: „Считаю своим долгом присовокупить, что я по обязанности сотского имел наблюдение в доме Гарелиной, никаких сборищ не видал и об оных, живя около 50 лет, в Иванове не слышал“» [19] .

«Удивительная солидарность» в этом экстремальном эпизоде, по всей вероятности, объясняется тем, что Иваново, несмотря на все гонения, было насквозь пропитано старообрядческим духом, идущим от прадедов и дедов. По сведениям П. М. Экземплярского, большинство ивановских первонакопителей, так называемые «капиталистые» крестьяне, принадлежало к расколу [20] . Среди них особенно выделяется фигура Ефима Грачева (1743–1819), беспоповца феодосеевского согласия. По имеющимся сведениям, в 1800 году он обладал капиталом в 100 тысяч рублей. Жил он в двухэтажном каменном доме, обнесенном стеной, имел свою конюшню и сад. Е. Грачев, заплатив своему барину, графу Н. П. Шереметеву, 135 рублей, первым из «крепостных» фабрикантов в 1795 году выкупился на волю. К началу 1830-х годов «на свободе» оказались 15 семейств из крепостных фабрикантов, и, как правило, они были старообрядцами, ибо старообрядство сделалось в то время «купеческой верой», «которая помогала ивановским „фабрикантам“ установить тесные связи со старообрядцами — купцами Поволжья, державшими в своих руках важнейшие торговые пункты в Нижегородском крае и ниже по Волге» [21] .

Главой общины старообрядцев-поповцев был в Иванове фабрикант из крестьян М. И. Ямановский. По его инициативе один из фабричных корпусов, принадлежавших прежде О. С. Сокову, был перестроен в молитвенный дом, ставший своеобразным символом старообрядческого братства ивановцев. (Дом этот сохранился и по сей день.)

Несмотря на то, что к середине XIX века многие из ивановских старообрядцев начинают все в большей мере примыкать либо к единоверческой церкви, либо к каноническо-официальному православию, старинная религиозная закваска в них так или иначе остается. И, как мы увидим дальше, отзываться она будет весьма неоднозначно.

Здесь уместно будет сказать о практической мудрости владельцев села Иванова и прежде всего семействе графов Шереметевых, которые не мешали «капиталистым» крестьянам жить по своим правилам. Предоставляя своим крепостным самостоятельность в деловых начинаниях, не вмешиваясь в их веру, хозяева села получали огромную прибыль, и подчиненных такое положение вполне устраивало. Характеризуя главную особенность села Иванова, академик В. П. Безобразов подчеркивал, что здесь мы имеем дело «с полным, безусловным отсутствием барского элемента» [22] .

Само название этого необычного села во многом связано с его этногенезом, о котором говорилось выше. Интересно отметить, что в мифологическое толкование имени «Иваново» вовлечены не только поэты, прозаики, но и историки-краеведы. Не имея достаточных документальных свидетельств, одни из них идут вслед за Я. П. Гарелиным, считая, что Иваново названо в честь Иоанна Богослова, обосновывая это тем, что предел его имени с давних времен существовал при старейшей Крестовоздвиженской церкви (разрушена в 1929 году). Однако большинство историков придерживаются версии В. А. Борисова, автора книги «Описание города Шуи и ее окрестностей», согласно которой Иваново названо по имени первого православного храма в селе, носящего имя Иоанна Предтечи (крестителя). П. Н. Травкин, соглашаясь с этой версией, подчеркивает, что храм был возведен на месте проведения купальских обрядов. «Здесь, — пишет автор „Заметок об исторических истоках города Иванова“, — достаточно отчетливо прослеживается откровенная замена языческого символа христианским, но в то же время наблюдается и определенная преемственность, позволяющая, в частности, говорить, об очень глубоких сакральных корнях даже самого названия села» [23] . Что и говорить: красивая версия. Невольно вспоминаются кадры из кинофильма А. Тарковского «Андрей Рублев», где представлена в соблазнительной красоте купальская ночь, завершающаяся столь драматично: государевы стражники вылавливают вольных язычников, искореняя древнюю веру. И где это все происходит? В центре современного Иванова, в районе нынешней площади Революции, где когда-то располагалось устье речки Кокуй!

Но, как ни красива эта «языческая» версия, принять ее за достоверный исторический факт не представляется возможным. К. Е. Балдин, один из самых основательных исследователей истории ивановского края, считает, что если нет серьезной документальной основы для подтверждения выдвинутых «именных» версий, то «вполне вероятно, что село было названо в честь своего основателя или первожителя — безвестного крестьянина, носившего самое распространенное в прошлом русское имя» [24] . Интересный момент: историк вольно или невольно становится откровенным мифологом, доверившимся своему подсознанию, где живет стойкое представление о мужицких корнях Иванова. И надо сказать, что это представление очень во многом отвечало и до сих пор отвечает патриотическим чувствам ивановцев, желающих видеть в самом названии своего местожительства некую коренную, народную, русскую основу. И здесь я позволю себе привести стихотворный текст, принадлежащий автору этой книги, в котором представлено в какой-то мере типовое сознание интересующего нас имени: