Чтение онлайн

Кому же хорошо жилось в Иванове? Фабрикантам? О них мы будем говорить в следующей главе.

Резкие очертания «ивановского мифа», сформированного во второй половине XIX века, обусловили резкую определенность в нем образа жизни, характеров хозяев села/города — ивановских фабрикантов. В «тихом омуте», «чертовом болоте» властвуют невежественные толстосумы, фабриканты-злодеи, для которых главное — прибыль, прибыль и еще раз прибыль. Автор первой «ивановской» повести В. А. Рязанцев убежден, что духовно-нравственная глухомань села Тихий омут (читай — Иваново) в первую очередь порождена фабрикантами. Показательны уже «говорящие» фамилии изображенных в повести хозяев села: Свинорылов и Свинкин. Первый из них пользуется среди рабочих репутацией крупной жадной свиньи. Второй — помельче, но зато в нем больше лицемерия и ханжества. «Если кто из людей простых, — читаем в повести, — хочет похвалить его, то непременно отнесется об нем так:

— Что уж и говорить — добрый человек: никого словом даже не обидит; он даже никак и не ругается: только и есть: дьявол да пес. Добрый человек!» [48] . Именно свинская жизнь фабрикантов, по мысли Рязанцева, порождает в «Тихом омуте» бедность и нищету (о чем уже говорилось выше), преступность и разврат. В том же ключе дается изображение хозяев Иванова и в произведениях Ф. Д. Нефедова. Приведем лишь один пример из его очерка «Девичник», где ивановские фабриканты показаны крупным планом. «Всем блеском, всею славою Бубново (Иваново — Л. Т.) обязано местным купцам и фабрикантам. Благодаря капиталам бубновское население, простирающееся до семнадцати тысяч мужского и женского пола, не включая сюда детей, получает ежедневно пропитание и возможность жить… Купцы сознают это и говорят: „Мы благодетельствуем. Что бы стал делать рабочий народ, если бы не мы? Умер бы с голода! Опять нищих сколько: их тоже надо оделить… Ну, да наша добродетель не пропадет даром: господь нас не оставит ни в настоящей, ни в будущей жизни“. И бог не оставляет купцов. Богатство их с каждым годом растет; сами они не по дням, а по часам раздаются во все стороны и приобретают великую красноту лица, а о супругах их и говорить нечего: они положительно могут быть уподоблены тучным коровам фараона…

Нельзя, однако, ничего подобного сказать о народе, рабочих людях. Это все бедняки, перебивающиеся изо дня в день, худые и тощие, как заморенные лошади…» [49] . Изображая в данном случае фабричное Иваново, Нефедов явно следует гоголевским традициям (это же встречается и в «Тихом омуте» В. Рязанцева). Здесь восхваление носит иронический характер. В целом же описание ивановской жизни фабрикантов в ивановской литературе со временем получает все большую фельетонную направленность.

Особенно ощутима такая направленность в поэзии Сергея Федоровича Рыскина (1859–1895).

Рыскин родился в селе Писцово Нерехтского уезда Костромской губернии в семье мелкого фабриканта. В начале шестидесятых годов семья перебралась в Иваново, и будущий поэт мог воочию увидеть, как и чем живет это фабричное село. Позднее, сотрудничая с московскими журналами «Развлечения», «Будильник», «Гусляр» и др., Рыскин не раз будет использовать в своих произведениях ивановский материал и создаст на его основе своего рода стихотворную сатирическую хронику «русского Манчестера», эпиграфом к которой можно взять следующие строки из рыскинского цикла «Современные баллады» (1880):

В городе, где дым закрывает солнце, всем заправляет Ванька Каин. Это обобщенный образ ивановских фабрикантов-душегубов с их ненасытной жаждой наживы. Настолько ненасытной, что даже «чудодей-миллион», которому поклонялся Ванька Каин, не выдержал и проклял его на веки вечные:

Надо сказать, что Рыскин писал не только сатирические стихи. До сих пор на слуху у всех, кто дорожит русской песней, замечательная «Живет моя отрада», но мало кто помнит, что в основу этой песни легло стихотворение Рыскина «Удалец», которое и сейчас воспринимается как символ раздольности русской души, готовой в любовном порыве проникнуть в самый высокий терем: «Была бы только ночка сегодня потемней!» Таким образом, в поэзии Рыскина намечается бинарная ситуация: черное, скрывающее солнце пространство и полет души, вольный порыв к свободе, озаряющий ночь. Запомним эту коллизию, которую можно назвать коллизией «вопрекизма». Она не раз встретится в ивановском тексте.

Рыскин по праву причисляется к некрасовской школе поэзии [50] . Давно уже ивановскими краеведами отмечено пересечение его творчества с рабочим фольклором, где были очень сильны обличительные ноты, направленные в адрес фабрикантов.

Или:

Нет числа такого рода сатирическим куплетам, частушкам, гулявшим по ивановскому краю. От них оттолкнутся профессиональные ивановские революционеры (Н. Махов, П. Постышев, Р. Семенчиков, Ф. Самойлов и др.), создавая свои революционные вирши, часто используемые в пропагандистских целях.

(Н. Махов)

(Р. Семенчиков)

В этом стихотворном косноязычии массовой ивановской поэзии угадывается стремление выйти за рамки сатирической конкретности и создать общенародную песню борьбы. Но художественных побед здесь было мало.

Свою лепту в создание мифа об ивановских фабрикантах внесла Аполлинария Прокофьевна Суслова — женщина, ставшая легендой еще при своей жизни. Страстная, противоречивая до крайности, она явилась прообразом многих инфернальных героинь романов Ф. М. Достоевского. Но не будем забывать, что Суслова была талантливой писательницей и ее свидетельства об Иванове в какой-то мере можно рассматривать как литературный факт. Здесь мы должны обратиться к замечательной книге Л. Сараскиной «Возлюбленная Достоевского» (М., 1994), где приводятся многочисленные документы (главные из них — письма), связанные с жизнью А. Сусловой в селе Иваново в середине 1860-х годов.

Впервые Суслова тесно соприкоснулась с ивановской жизнью в 1865 году, когда была вынуждена в силу драматических обстоятельств поселиться в Иванове. Это был момент мучительной развязки ее отношений с Ф. М. Достоевским. Старые планы рушились, новых не возникало…

Приехав из Петербурга в Иваново, Аполлинария Прокофьевна на какое-то время обретает относительный душевный покой. В первом своем «ивановском» письме от 14 декабря 1865 года, адресованном задушевному другу — графине Е. В. Салиас (известной писательнице, выступавшей под псевдонимом Евгения Тур), Суслова писала: «Я здесь не скучаю, в Петербурге было бы мне хуже, там постоянное раздражение: досада и злость на умных людей (намек на Ф. М. Достоевского — Л. Т.), а здесь только смех, и больше ничего» [51] . Легкоиронический смех вызывают у нее главным образом быт и нравы местных фабрикантов и их жен, с которыми ей приходится общаться на гуманитарной, так сказать, основе. «Здесь, — пишет Суслова в том же письме, — даже можно составить общество: я нашла двух женщин очень милых и неглупых, из купчих, кое-что знающих и понимающих. Здесь есть и такие дамы, что рассуждают насчет прогресса, эмансипации женщин и прочих высоких вещах не хуже питерских нигилисток, жизнь свою коверкают наподобие „Подводного камня“ и других новейших сочинений…

А как мы здесь просвещены, можете судить по тому, что в каждом купеческом доме увидите на столе книгу Бокля „История цивилизации в Англии“. Хотя мы читаем большей частью как гоголевский Петрушка или некий извозчик: „Буки-аз-ба-ба, буки-аз-ба-ба, ба-ба, ха-ха, ха. Смотри-ка, Ванюха, что вышло — баба“. Признаться, у Бокля и этого удовольствия никогда не имеем, попадается иногда такое слово, что и не знаешь, что значит. Прежде читали „Еруслана Лазаревича“, а теперь читаем „Историю цивилизации“. Скажите, что мы не идем вперед» [52] . Однако графиня Салиас не только не разделила смеха своей молодой корреспондентки, но не на шутку встревожилась, увидев в ивановских нравах знак будущих российских катастроф. «…От вашего письма, — отвечает она Сусловой, — повеяло тоскою. Когда в селах купчихи (вы меня довольно знаете, что я употребляю это слово не как термин презрения, а как выражение, рисующее степень образования) читают „Подводный камень“ и другие книги, такие же, говорят о эмансипации женщин и поставляют ее в том, чтобы бегать по свету с любовниками, бросая мужа и детей, — дело плохо. Все это вместе взятое и соединенное ужасно! Бокль, нигилисты, патриоты, естественные науки, возведенные в принцип <…> Поверьте, это — разложение общества. Оно предшествует всегда всем катастрофам! Мне было больно, больно читать письмо ваше. Если уж дошло до сел, то где же спасение? Неизбежное совершается» [53] .