Чтение онлайн

— Знаю, знаю, проговорилъ мой спутникъ нетерпливо:- знаю.

— Да какъ сталъ Ермакъ-то королевское войско лупить… Царское войско впереди, а Ермакъ съ боку, да и задку прихватилъ!.. Какъ со всхъ сторонъ обступили королевское войско, такъ всхъ и побили, ни одного живаго не оставили, никого и въ полонъ не брали, всхъ смерти предали. Кончилась баталія, царь и спрашиваетъ: «кто мн помогу далъ? Позвать того человка мн!» Позвали Ермака къ царю. «Что ты есть за человкъ?» спрашиваетъ царь. — Я, говоритъ, Ермакъ, ваше императорское величество. — «Тотъ Ермакъ, что всю царскую казну ограбилъ?» спрашиваетъ царь. — Тотъ самый, ваше императорское величество. — «Та вина теперь теб Ермаку отпущена, говоритъ царь: только впередъ не балуй! А теперь скажи ты мн: какимъ чиномъ мн тебя пожаловать?» А Ермакъ ему: «никакого чину мн не надобно; а пожалуйте насъ, ваше императорское величество, всхъ донскихъ козаковъ тихимъ Дономъ». Царь и пожаловалъ насъ донцовъ тихимъ Дономъ, оттого мы и прозываемся донскими козаками, а по Ермаку Тимофеичу — Ермаковцами. Кликни любому донскому козаку: «эй, Ермаковецъ!» — сейчасъ откликнется: «что скажетъ, теб надобно?» Право такъ!.. Хохлу скажешь: «эй, хохолъ!» — осерчаетъ, изругаетъ, пожалуй на драку пойдетъ! А назови Мазепой — и бги скоре: сейчасъ драться станетъ. А нашего козака назови козакомъ — «эй, козакъ!» откликнется; скажи «эй, Ермаковецъ!» тоже откликнется, разв только что засмется, а ничего, какъ есть ничего, и не осерчаетъ, да и серчать-то не изъ чего!..

— Да, мы съиздавна Ермаковцы, заговорилъ козакъ-зеленая шуба. — Пошли отъ Ермака, стало и есть Ермаковцы. И посл были воители, только по тмъ прозвища не проложено.

— Кто-же еще былъ? спросилъ кто-то.

— Да вотъ, хоть Пугача взять…

— Тоже богатырь былъ?

— Тоже воитель былъ храбрый.

— Кто-жь этотъ Пугачъ былъ?

— Говорю, воитель храбрый, простой козакъ, нашъ донской, а по прозвищу Емельянъ Пугачевъ — храбрый воитель, только пилъ ужь очень крпко.

— Не такъ давно: моя бабушка его видть не видла, а слышать слышала его рчи… на полъ-аршина отъ него была, и того меньше, а видть не видала! прибавилъ козакъ-зеленая-шуба.

— Какъ такъ?

— А вотъ какъ: бабушка моя взята изъ Дубовки; когда подъ Дубовку подходилъ Пугачъ, бабушка моя была двка на выданье, женихи ужь сватались, сватовъ засылали, да у ней еще сестра была. Какъ прослышалъ ихъ отецъ, а мой выходитъ праддъ, взялъ обихъ дочерей и посадилъ подъ полъ, а самъ съ попами въ ризахъ, съ иконами, со всми козаками, да съ колокольнымъ звономъ и пойди на встрчу Пугачу. Пугачъ ничего. Спросилъ, гд вс начальники? Праддъ вошелъ къ нему съ хлбомъ съ солью. «Вс разбжались», говоритъ праддъ. Пугачъ принялъ. «Къ теб въ гоcти, атаманъ, пріхалъ» — сказалъ Пугачъ, а праддъ ему въ ноги большимъ поклономъ поклонился. Пріхалъ Пугачъ къ прадду верхомъ, лошадь, бабушк говорили, вся разубранная… вошелъ въ избу, старымъ крестомъ перекрестился; слъ за столъ, веллъ подать водки, такъ всю ночь и прогулялъ съ своими ребятами, и прадда съ собой посадилъ… Бабушка часто любила про Пугача разсказывать… Сама его не видала: она съ сестрой всю ночь просидла подъ поломъ, а что слышала и что люди ей говорили, бывало, намъ, покойница, и разсказываетъ…

— И много бабушка ваша разсказывала?

— Сама-то она почесть Пугача-то и не слыхала: цлыя сутки подъ поломъ дрожмя продрожала: ей было только про свою душу помнить, а посл, что отъ людей слышала, она и разсказывала намъ; мы еще тогда ребятишками были.

— А зврь былъ этотъ Пугачевъ?

— Нтъ! человкъ былъ добрый! Разобидлъ ты его, пошелъ противъ него баталіей… на баталіи тебя въ половъ взяли; поклонися ты ему, Пугачеву, вс вины теб отпущены и помину нтъ!.. сейчасъ тебя, ходи ты солдатъ, — а солдаты тогда, какъ двки, косы носили, — сейчасъ тебя, друга милаго, по-козацки въ кружокъ подржутъ и сталъ ты имъ за товарища… Добрый былъ человкъ: видитъ, кому нужда, сейчасъ изъ казны своей денегъ велитъ выдать, а детъ во улиц, и направо и на лво пригоршнями деньги въ народъ бросаетъ… Придетъ въ избу — иконамъ помолится, старымъ крестомъ, такъ поклонится хозяину, а посл сядетъ за столъ. Станетъ пить — за каждымъ стаканчикомъ перекрестится!.. Какъ ни пьянъ, а перекрестится!.. Только хмлемъ зашибался крпко!..

— Ну, а кто пойдетъ супротивъ его, возьмутъ кого въ полонъ, а тотъ не покоряется — тогда что?

— Тогда что: кивнетъ своимъ, — т башку долой, т и уберутъ!.. А когда на площади или на улиц судъ творилъ, тамъ головъ не рубили, такъ кто какую грубость или супротивность окажетъ — тлъ вшали на площади тутъ же. Еще Пугачъ не выходилъ изъ избы судъ творить, а ужь вислица давно стоитъ. Кто къ нему пристанетъ, ежели не козакъ — по-козацки стричь; а коли супротивъ его — тому петлю на шею!.. только глазомъ мигнетъ, молодцы у него пріученные… глядишь, ужь согрубитель ногами дрыгаетъ…

Козаки, здсь бывшіе, только поддакивали, да никому и въ голову не приходило оспаривать доброту Пугачева. Пугачевъ Пушкина въ «Капитанской дочк» взятъ изъ мстныхъ разсказовъ; онъ помнилъ заячью шубу Гринева, и въ тоже время кивнулъ своимъ ребятамъ: «убрать старуху!»…

— А про Стеньку Разина небось не скажетъ ни слова! шепнулъ я своему спутнику.

— А кто такой Стенька этотъ Разинъ? спросилъ тотъ меня съ большимъ любопытствомъ.

— Спроси у козаковъ.

— Скажите пожалуйста, обратился мой спутникъ къ козакамъ:- кто такой былъ Стенька Разинъ? Тоже должно полагать, великій былъ въ свое время воитель!

— Воитель-то большой былъ воитель, этотъ Стенька, отвчалъ одинъ козакъ.

— Такъ что-жъ?

— Да съ Пугачевымъ или Ермакомъ — не одна стать!..

— А что?

— Пугачевъ съ Ермакомъ были великіе воители; а Стенька Разинъ и воитель былъ великій, а еретикъ, — такъ пожалуй, и больше чмъ воитель!

— Что ты?!..

— Правда!..

— Какое же его было еретичество?

— А вотъ какое. Бывало его засадятъ въ острогъ. Хорошо. Приводятъ Степку въ острогъ. — «Здорово, братцы! — крикнетъ онъ колодникамъ. — „Здравствуй, батюшка нашъ, Степанъ Тимофевичъ!..“ А его ужь вс знали!.. — „Что здсь засидлись — на волю пора выбираться“… — „Да какъ выберешься?!.. говорятъ колодники: сами собой не выберемся, разв твоими мудростями“. — „А моими мудростями, тамъ пожалуй и моими!“… Полежитъ такъ маленько, отдохнетъ, встанетъ. — „Дай, скажетъ, уголь!“ — возьметъ этотъ уголь, напишетъ тмъ углемъ на стн лодку, насажаетъ въ ту лодку колодниковъ, плеснетъ водой; рка разольется отъ острога до самой Волги; Стенька съ колодниками грянутъ псни — да на Волгу!.. Ну, и поминай какъ звали!..

— Такъ и убжитъ?

— Со всми колодниками!

— А часовой солдатъ отвчай?

— Знамо дло — отвчай!..

— Эко дло!..

— Только господа подъ послдокъ догадались, продолжалъ козакъ:- будетъ Стенька просить испить — не давай воды, пои квасомъ!.. А Стеньк съ квасомъ ничего не подлать… такъ и изловили!..

— Вишь ты дло-то какое!..

— Еретикъ! одно слово, еретикъ!

— Такой еретикъ: всю Астрахань прельстилъ, вс за него стали; одинъ только архирей. Архиреемъ въ Астрахани былъ тогда Іосифъ; сталъ Іосифъ говорить Разину: „Побойся ты Бога! перестань, Стенька, еретичествовать!“ „Молчи! крикнетъ Стенька Разинъ: — молчи, батька! Не твое дло!“ Архирей опять Стеньк: „Грхъ большой еретичествомъ жить!“ А Стенька знай свое твердитъ; „Молчи, батька! не суйся, гд тебя не спрашиваютъ! Сражу, говоритъ, тебя, архирея!“ Архирей свое, а Стенька свое! Архирей опять-таки Стеньк Разину: „Вспомни про свою душу, какъ она на томъ свт будетъ отвтъ Богу давать!“ Стенька мигнулъ своимъ, а т подхватили его да въ крпость, да на стну; а со стны-то и бросили козакамъ на копья!.. Тутъ архирей Іосифъ Богу душу и отдалъ…

— Вишь дло какое!…

— А у Разина свои козаки были?

— А какъ же, все равно, какъ у Ермака. Пошелъ по станицамъ, крикнулъ по охотниковъ на Волгу рыбу ловить! Кому надо, т ужь знаютъ, какую на Волг рыбу ловятъ, ну и соберутся. Такъ и Стенька Разинъ собралъ себ козаковъ, да съ тми козаками и пошелъ на Волгу, а такъ и въ море пробрался, на персидскаго султана напалъ, сколько у него городовъ побралъ!..

— Ну, а за архирея ему никакого наказанія не было? спросили разскащика.

— А кто его будетъ наказывать?

— Какъ кто?

— Вдь, чай, начальство было?

— Убить архирея и наказанія никакого нтъ? послышались вопросы небывалыхъ.

— Чай, начальству дали знать сейчасъ же, что Стенька Разинъ архирея сразилъ.

— Много онъ боялся того начальства! отвчалъ разскащикъ: — его и само-то начальство боялось: вотъ онъ былъ каковъ!

— Что-жь начальство смотрло?

— А вотъ что: какъ повоевалъ Стенька Персію, пріхалъ въ Астрахань. Пошелъ къ воевод… тогда губернаторъ прозывался воеводой… приходитъ въ воевод. „Пришелъ я, говоритъ, къ теб, воевода, съ повинной“. „А кто ты есть за человкъ такой?“ спрашиваетъ воевода. „Я, говоритъ, Стенька Разинъ“. „вамъ это ты, разбойникъ! который царскую казну ограбилъ?… Столько народу загубилъ?“ — „Я, говоритъ, тотъ самый“. — „Какъ же тебя помиловать можно?“ — „Быть, говорятъ Разинъ, я на мор, ходилъ въ Персію, вотъ столько-то городовъ покорилъ; кланяюсь этими городами его императорскому величеству; а его царская водя: хочетъ казнитъ, — хочетъ милуетъ! А вотъ я вашему превосходительству, говоритъ Разинъ, подарочки отъ меня“. Стенька приказалъ принести подарочки, что припасъ воевод. Принесли, у воеводы и глаза разбжались: сколько серебра, сколько золота, сколько камней дорогихъ! Хошь пудами вшай, хошь мрами мряй!.. „Примите, говорятъ Стенька Разинъ, ваше превосходительство, мои дороги подарки, да похлопочите, чтобы царь меня помиловалъ“. — „Хорошо, говоритъ воевода, я отпишу объ теб царю, буду на тебя хлопотать; а ты ступай на свои струги и дожидайся на Волг царской отписки“. — „Слушаю, говоритъ Разинъ, а вы, ваше превосходительство, мною не побрезгуйте, пожалуйте на мой стружокъ ко мн въ гости“. — „Хорошо, говоритъ воевода, твои гости — пріду“. Стенька раскланялся съ воеводой и пошелъ къ себ на стружокъ, сталъ поджидать гостей. На другой день пожаловалъ жъ Степану Тимофеичу… Тимофеичемъ сталъ, какъ подарочки воевод снесъ… пожаловалъ къ Степану Тимофеичу самъ воевода! Воевода какой-то князь былъ… одно слово все равно, что теперь губернаторъ… самъ воевода пожаловалъ въ гости къ простому козаку, къ Стеньк Разину! Какъ пошелъ у Стеньки на стругахъ пиръ, просто дымъ коромысломъ стоитъ! А кушанья, вины такъ разныя подаютъ не на простылъ тарелкахъ, или въ рюмкахъ, а все подаютъ на золот, какъ есть на чистомъ золот! А воевода: „Ахъ какая тарелка прекрасная! Стенька сейчасъ тарелку завернетъ, да воевод поднесетъ: «Прими, скажетъ, въ подарочекъ». Воевода посмотритъ на стаканъ: «Ахъ какой стаканъ прекрасный!» Стенька опять: «Прими въ подарочекъ!»

— Это все равно, что теперь у калмыковъ…

— Все одно…

— Ты жъ калмыку прідешь, да если совсть имешь, ничего и ни хвали, а похвалилъ что — твое, безъ того тебя не отпустятъ ни за что.

— Вотъ и воевода, этотъ князь, глава-то бестыжіе, и давай лупить: сталъ часто къ Стеньк въ гости понавдываться; а какъ прідетъ — и то хорошо, и то прекрасно; а Стенька знай завертывай, да воевод: «Примите, ваше превосходительство, подарочекъ». Только хорошо. Бралъ воевода у Paзина, бралъ, да и брать-то ужь не зналъ что. Разъ пріхалъ воевода-князь на стружокъ къ Стеньк въ гости. Сли обдать. А на Стеньк Разин была шуба, дорогая шуба; а Стеньк-то шуба еще тмъ была дорога, что шуба была завтная. «Славная шуба у тебя, Степанъ Тимофеичъ», говорилъ воевода. — «Нтъ, ваше превосходительство, плохинькая!» — «Нтъ, знатная шуба!» — «Плохинькая, ваше превосходительство», говоритъ Разинъ: ему съ шубой-то больно жаль было разстаться. — «Такъ теб шубы жалъ?» закричалъ воевода. — «Жаль, ваше превосходительство: шуба у женя завтная!» — «Погодижь ты, шельмецъ этакой, я объ теб отпишу еще царю!» — «Пожалуй, воевода! Бери что хочешь; оставь только одну мн эту шубу». — «Шубу хочу! кричалъ воевода:- ничего же хочу, хочу шубу!» Привсталъ Стенька, снялъ съ плечъ шубу, подалъ воевод, да и говоритъ: «На теб, воевода, шуба, да не надлала бы шуба шума! На своемъ стружк обижать тебя не стану: ты мой гость; а я самъ къ теб, въ твои палаты, въ гости буду!» Воеводу отвезли на берегъ; не усплъ онъ ввалиться въ свои хоромы, какъ Стенька Разинъ, съ своими молодцами козаками-атаманами, нагрянулъ на Астрахань. Приходитъ къ воевод Стенька. «Ну, говоритъ, воевода, чмъ будешь угощать, чмъ подчивать»? Воевода туда-сюда… А Стенька Разинъ: «Шкура мн твоя больно нравится, воевода». Воевода видитъ — дло дрянь, до шкуры добирается!.. «Помилуй, говоритъ, Степанъ Тимофеичъ, мы съ тобой хлбъ-соль вмст водили». — «А ты меня помиловалъ, когда я просилъ тебя оставить мн завтную шубу? Содрать съ него съ живаго шкуру!» крикнулъ Разинъ. Сейчасъ разинцы схватили воеводу, повалили на земь, да и стали лупить съ воеводы шкуру, да начали-то лупить съ пятокъ!.. Воевода кричитъ, семья, родня визгъ, шумъ подняли. А Стенька стоитъ, да приговариваетъ: «А говорилъ я теб, воевод, шуба надлаетъ шуму! Видишь, я правду сказалъ — не обманулъ!» А молодцы, что лупили съ воеводы шкуру, — знай лупятъ, да приговариваютъ: «Эта шкура вашему батюшк Стапану Тмсофеичу на шубу!» Такъ съ живаго съ воеводы всю шкуру и содрали! Тутъ кинулись разинцы на Астрахань; кто къ нимъ не приставалъ — побили, а дома ихъ поразграбили, а кто къ нимъ присталъ, того волосомъ не обидли.