Из истории клякс. Филологические наблюдения
Шрифт:
Вне сферы педагогической дидактики овладение такими навыками часто изображается как преодоление физических трудностей, сопутствующих обучению писать чернилами от руки. Упоминания о кляксах при этом столь же привычны, сколь и характерны тем, что борьба с ними изображается как физическая процедура, требующая «технологических» и «гигиенических» усилий — предварительной чистки пера [62] , а в случае образования клякс — их посильного выведения с помощью специальной гигроскопической бумаги (которая первоначально называлась «клякс-папир» [63] , а затем — «промокательная бумага» и в просторечии: промокашка [64] ) и стирательной резинки, или ножика и бритвы, использовавшихся для их соскребывания, или попросту слизывания их языком. Из свидетельств последнего способа можно привести пассаж из «Записок институтки» Лидии Чарской, посвященных жизни воспитанниц Павловского института благородных девиц, выпускницей которого была и сама писательница. Чарская вспоминает украшение дарственного альбома институтской наставнице:
62
Для чистки пера служила «перочистка в виде двух-, трехслойного небольшого войлочного кружка, скрепленного в центре. Для очистки перо вставлялось между слоями, снаружи обжималось пальцами и вытаскивалось с трением. Такими перочистками пользовались в основном девочки-аккуратистки, а мы чистили перья кусочками бумаги, а то и пальцами» (Штерн Л. И. Из воспоминаний об Одессе).
63
В начале XIX века такая бумага называлась «протечной» (Новый английско-российский словарь, сост. по большому английско-французскому словарю Робинета, Джонсона и Эберса Николаем Грамматиным и Михаилом Паренаго. Т. 2. М., 1811. С. 77). Первоначально такую бумагу использовали преимущественно в фильтрах, а чернила осушали при помощи сухого речного песка, которым посыпали только что исписанный лист (письменные приборы этого времени включают также т. н. песочницы). С середины XIX века в русском языке фиксируется заимствование из немецкого «клякс-папир» (от нем. «Kleckspapier»). О ней, в частности, упоминает в своем дневнике жена Ф. М. Достоевского: «Отсюда я пошла покупать клякс-папир за 1/2 зильб[ергроша], тесьму — 3 зильб[ергроша], и шпильки — 1 зильб[ергрош] пачка» (Достоевская А. Г. Дневник 1867 года/ Изд. подг. С. В. Житомирская. М.: Наука, 1993 (Литературные памятники). Запись от 31 мая (12 июня) 1867 г.). Слово это оставалось в употреблении вплоть до 1930-х годов; так, напр., оно включено (хотя и с пометой «устар[евшее]») в: Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1935. Стлб. 1381. У Бориса Пильняка в «Голом годе» (1922) встречается словосочетание «клякс-бумага» (Собрание сочинений. Т. 1. М.: Терра — Книжный клуб, 2003. С. 52). В конце XIX — начале XX века изредка употреблялось также название «протекучка» (Лесков Н. С. Шерамур (1879) // Лесков Н. С. Собрание сочинений в 11 тт. Т. 6. М.; Л.: Гослитиздат, 1957. С. 290) и «пропускная бумага» (см. вышеприведенную цитату из рассказа Л. Андреева «Мысль»).
64
Слово «промокашка» впервые фиксируется в: Стоян П. Е. Малый толковый словарь русского языка. Т. 2. СПб.: Издательство В. Я. Макушкина, 1912. С. 477. В стилистическом отношении употреблялось первоначально, по-видимому, с пренебрежительным оттенком; так, напр.: «Хозяйственно и с высоким почтением относился он ко всему, что касалось гимназии: к одежде своей, книжкам, швейцарам, к вешалке, даже промокашку называл чернильно-промокательной бумагой» (Толстой А. Н. Егор Абозов (1915) // Толстой А. Н. Собрание сочинений. Т. 2. М.: Гослитиздат, 1953. С. 648). Об истории слова: Арапова Н. Промокашка // Наука и жизнь. 2004. № 7 — цит. по: www.nkj.ru/archive/articles/2191.
Каждая из нас должна была оставить след на красивых листах альбома, и каждая по очереди брала перо и, подумав немного, нахмурясь и поджав губы или вытянув их забавно трубочкой вперед, писала, тщательно выводя буквы. Краснушка, следившая из-за плеча писавшей, только отрывисто изрекала краткие замечания: «Приложи клякс-папир… тише… не замажь… Не спутай: е, а не е… ах какая!.. Ну вот, кляксу посадила!» — пришла она в неистовство, когда Вельская действительно сделала кляксу.
— Слижи языком, сейчас слижи, — накинулась она на нее.
И Вельская не долго думая слизала [65] .
65
Чарская Л. А. Записки институтки / Сост. и послесл. С. А. Коваленко. М.: Республика, 1993— цит. по: knigo.com/ch/CHARSKAYA/zapins.html.
Вспоминает о кляксах и не любивший Чарскую Корней Чуковский:
Писать без клякс я тогда не умел, и все мои пальцы после каждой диктовки обычно были измазаны чернилами так, словно я нарочно совал их в чернильницу [66] .
Борьба с кляксами роднит дореволюционных детей и тех, кто станет их собственными детьми. Даниил Гранин, вспоминая о своих школьных годах начала 1930-х годов, упоминает о кляксе как «штуке», которую «нельзя назвать ни вещью, ни предметом», но которая — далеко не метафизически — причиняла его сверстникам «множество неприятностей и огорчений»:
66
Чуковский К. М. Серебряный герб. М.: Детгиз, 1963. С. 7.
Большие кляксы надо было осторожно осушать промокашкой. Высасывать, пока клякса не опадет до пятна. Труднейшая операция! Мокрый блеск ее исчезнет, и тогда ее можно пришлепнуть мохнатым листком промокашки, а затем стирать резинкой. В результате усилий на месте кляксы большей частью появлялась дыра [67] .
Еще драматичнее описывает муки чистописания в школе предвоенных лет Владимир Войнович:
Но самые ужасные мучения доставляли уроки чистописания, где меня учили писать с правильным наклоном и аккуратным нажимом, и я, в попытке достижения этой цели, выворачивал язык чуть ли не до самого уха, но никак не мог палочку, проводимую пером «Пионер», совместить с косой линейкой тетради. Линейка косилась в одну сторону, палка в другую, а иной раз и ни в какую, поскольку из-под пера «Пионер» вытекала и замирала фиолетовым головастиком жирная дрожащая клякса [68] .
67
Гранин Д. Собрание сочинений в 5 тт. Т. 5. Л.: Художественная литература, 1990. С. 477.
68
Войнович В. Замысел: Книга. М.: Вагриус, 1995. С. 168.
Аркадий Гайдар в автобиографической повести «Школа» (1930) описывает возмущение матери заляпанными тетрадями сына, причем к упоминанию о кляксах здесь прибавлено упоминание о раздавленном таракане:
Мать бегло просмотрит отметки, увидит двойку за рисование или чистописание и недовольно покачает головой:
— Это что же такое? <…>
— Ну, а за чистописание почему? Дай-ка твою тетрадку… Бог ты мой, как наляпано! Почему у тебя на каждой строке клякса, а здесь между страниц таракан раздавлен? Фу, гадость какая!
— Клякса, мам, оттого, что нечаянно, а про таракана я вовсе не виноват. Ведь что это такое, на самом деле, — ко всему придираешься! Что, я нарочно таракана посадил? Сам он, дурак, заполз и удавился, а я за него отвечай! И подумаешь, какая наука — чистописание! Я в писатели вовсе не готовлюсь [69] .
69
Гайдар А. Собрание сочинений в 3 тт. Т. 1. М.: Правда, 1986. С. 78.
Упоминания о кляксах вообще предсказуемо напрашиваются на такие контексты, которые утрируют разного рода антигигиенические атрибуты. Чаще всего спутницами клякс оказываются дохлые мухи:
Он пером вытащил одну из них (мух) и посадил на бумагу великолепную кляксу [70] .
Он макал перо в чернильницу, чтоб поставить «отметку», и вдруг ставит в «журнале» клякс. Чернильница была наполнена мухами [71] .
«Надо еще эти чернила из чернильницы вылить и налить другие. А то у нас один мальчик вытащил из чернильницы знаешь что?» «Не знаю что», — сказала Лида. «Муху. Только дохлую. Так на тетрадку и шлепнулась. И вышла громадная клякса. А у нас кляксы строго запрещаются» [72] .
70
Мамин-Сибиряк Д. Н. Аленушкины сказки. Сказка о том, как жила-была последняя муха (1896) // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 10. М.: Правда, 1958. С. 195 (Библиотека «Огонек»).
71
Дорошевич В. М. Учитель // Дорошевич В. М. Собрание сочинений. Т. I. M.: Издательство И. Д. Сытина, 1905. С. 80.
72
Гернет И. Разрисуй! / Рис. А. Лаптева. М.; Л.: Детгиз, 1945.
Собственно, кляксы чернят (а точнее — фиолетят) не только тетради школьников, но также их тела. Так, уже в «Мойдодыре» Корнея Чуковского (1923) неряшливый герой недаром украшен кляксой под носом — отметиной, которую можно счесть вполне знаковой для изображения педагогически отрицательного героя. Герой Чуковского, как помним, становится благонравным ребенком, достойным возвращения ему игрушек, одежды и пирожков только тогда, когда он «смыл и ваксу, и чернила с неумытого лица» [73] . Гигиеническое преображение в данном случае равно преображению общедисциплинарному и идеологическому.
73
Чуковский Корней. Собрание сочинений в 6 тт. Т. 1. М.: Художественная литература, 1965. С. 181–189.
Школьные методисты 1920-х годов, впрочем, уже делятся обнадеживающим опытом преподавания в новой советской школе:
Чернильные кляксы в тетрадях не выносятся детьми, они некрасивы; дети или вырывают страницы из тетрадей, или заменяют одну тетрадь другою, причем первая с кляксами рвется [74] .
Связь чистописания и поведения остается одним из устойчивых топосов детской советской культуры на протяжении нескольких десятилетий. Первый и лучший пример в надлежащем равнении — поведение маленького Володи Ульянова. Из рекомендуемых к школьному чтению воспоминаний В. Бонч-Бруевича будущие строители коммунизма узнавали, что
74
Вопросы изучения и воспитания личности. Т. 5–6. Л.: Государственный институт по изучению мозга, Ленинград (Р.С.Ф.С.Р.); Государственная психоневрологическая академия, 1926. С. 19.
после обеда Володя садился за уроки. Он всегда по всем предметам делал больше, чем задавали. Много читал. <…> В его комнате всегда было чисто, книжки завернуты в газетную бумагу, в тетрадках все было аккуратно. Володя как-то посадил на страницу большую кляксу. Это его очень взволновало. Он вынул этот лист из тетради, вшил другой и сейчас же переписал все три страницы, ранее им сделанные [75] .
В воспоминаниях выросших школьников сцена с Володей, переписывающим три страницы из-за нечаянной кляксы, пересказывалась гиперболически:
75
Бонч-Бруевич В. Наш Ильич. М.: Детгиз, 1960. С. 10.
Маленькая Фирочка однажды явилась из школы перемазанная чернилами. И мама, видимо, опасавшаяся, что дочь вырастет неряхой, рассказала ей в назидание про гимназиста по имени Володя Ульянов. «Однажды он писал сочинение. Огромное, на тридцати шести листах. И на последнем посадил кляксу. Он переписал все тридцать шесть листов…» У детей цепкая память <…>. Воображение школьницы было слишком потрясено громадностью труда, проделанного будущим Лениным. Тридцать шесть листов! <…> Лист — это ведь две страницы. Она долго потом не решалась спросить маму, как писал свое сочинение Ильич. На одной странице? Или на обеих? [76]
А нам в первом классе прочитали рассказ, как маленький Ленин посадил кляксу (нынешние и слова-то поди такого не знают) на последней странице тетрадки, и переписал всю тетрадку заново [77] .
76
Семенова М., Разумовский Ф. Те же и Скунс — 2. СПб.: Азбука-классика, 2008. С. 66 (1-е изд. — 1998).
77
Дочка расстраивается из-за оценок // Кофейня. Форум газеты «Яблоко». forum.cofe.ru/showthread.php?t=126284apage=3 (пользователь «Антон»).
В сборнике стихов Сергея Михалкова 1936 года, дававших детям в целом, по оценке А. А. Фадеева, «основы социального воспитания» [78] , трудности научения письму характерно описываются как равнозначные опыту надлежащей социализации, обязывающей ребенка, с одной стороны, к преодолению физической трудоемкости письменного процесса, а с другой — умению сопротивляться психологическим соблазнам:
Писать красиво не легко: «Да-ет ко-ро-ва мо-ло-ко». За буквой буква, к слогу слог. Ну хоть бы кто-нибудь помог! Сначала «да», потом уж «ёт». Уже написано «дает», Уже написано «дает», Но тут перо бумагу рвет. Опять испорчена тетрадь — Страничку надо вырывать! Страничка вырвана, и вот: «Ко-ро-ва мо-ло-ко да-ет». «Корова молоко дает», А нужно все наоборот: «Дает корова молоко»! Вздохнем сначала глубоко, Вздохнем, строку перечеркнем И дело заново начнем. «Да-ет ко-ро-ва мо-ло-ко». Перо цепляется за «ко», И клякса черная, как жук, С конца пера сползает вдруг. Одной секунды не прошло, Как скрылись «ко», и «мо», и «ло»… Еще одну страничку вон! А за окном со всех сторон: И стук мяча, и лай щенка, И звон какого-то звонка, — А я сижу, в тетрадь гляжу — За буквой букву вывожу: «Да-ет ко-ро-ва мо-ло-ко»… Да! Стать ученым не легко!78
Правда. 1938. 6 апреля.