Чтение онлайн

20 октября, 1920 года.

Москва. Товарищ Александр сообщил по телефону, что заедет за мной в час дня, и мы отправимся на меховой склад. Думаю, сильные морозы заставили его сжалиться надо мной. Перед уходом Вандерлип остановил меня и сказал, чтобы я не глупила и выбрала соболиную шубу, иначе он перестанет разговаривать со мной. Угроза на меня не подействовала. По дороге на склад Александр заехал за незнакомым мне мужчиной, с приятными манерами, с которым я остаток дороги проговорила на смешанном английском и немецком. Мы приехали в один из крупнейших в Москве меховых складов, национализированных советской властью. Это было мрачное здание с холодными каменными сводами. В клетке лифта мы поднялись на последний этаж. Вытянутое затемнённое помещение с низким потолком тускло освещалось единственной лампочкой в углу. Сверху свисали сотни меховых шуб, создавая причудливую иллюзию загубленных жён Синей Бороды.

Я сняла пальто, чтобы начать примерку. Пожилой мужчина с обликом легендарного Моисея, говоривший по-немецки, предложил мне на выбор несколько самых лучших шуб. Александр взглянул на всё это с мрачной улыбкой и спросил, как долго я намереваюсь наслаждаться этим занятием. Выбор оказался нелёгким. Шубы были пошиты три года назад, и даже по московским понятиям считались старомодными! Мне приглянулась коричневая сибирская дублёнка, подбитая горностаем, но она оказалась испорченной молью. Шубка из каракульчи выглядела довольно тонкой.

Мне предложили утеплить её изнутри мехом, а я не могла так долго ждать. Была ещё и норковая шуба, но со старомодными оборками. Большой выбор каракуля, а в Москве в таких шубах ходят почти все, и они выглядят очень обыденно. Я просто растерялась. Оглядываясь вокруг, моё внимание привлекла вереница бархатных накидок, просторных, без рукавов, ими можно укутаться с головы до ног. Среди них особенно выделялись две: с мехом голубого песца и белого песца. Мне дали померить накидку, подбитую соболем, лёгкую, как пух, и очень тёплую. В полном отчаянии я сказала, что не смогу ходить по московским улицам в малиновой бархатной накидке и соболиной пелерине. Меня пытались уговорить, но я твёрдо возразила: «Я буду выглядеть как буржуйка, и поэтому заслужу расстрела!». Мне ответили: «Вас не расстреляют, а хороший работник может позволить себе соболя». Я указала Александру на прекрасную тёмную соболиную накидку и пояснила, что трудно найти что-нибудь лучше. Он только безразлично пожал плечами и сказал, что ничего в этом не понимает. В конце концов, я вышла на улицу в практичном сибирском чёрном тулупе, подбитым серым беличьим мехом, очень тёплом, но немного тяжеловатом. Александр при этом заметил: «Теперь вы можете говорить, что получили от государства свою долю собственности, отобранной у буржуазии».

В семь тридцать вечера Троцкий прислал за мной машину. Но, не доехав и квартала, где находился Наркомат Армии и Флота, нас остановил постовой красноармеец. Улица тщательно охранялась. Причина была в том, что иностранные газеты распространили известие о готовящемся контрреволюционном заговоре. Если такой заговор и существовал, то это предупреждение, услужливо поданное иностранной прессой, давало возможность тщательной подготовиться и встретить во всеоружии попытку переворота. По городу развешены объявления, запрещающие жителям выходить из дома после полуночи. Это вселяет тревогу, а раньше всё казалось спокойным.

В тот вечер, Троцкий стоял рядом со мной у камина, и пока я пыталась согреться, рассказывал мне последние новости. Я узнала о важном событии: Германский пролетариат проголосовал за присоединение к Московскому Интернационалу.

– Только Англия остаётся нашим реальным и опасным противником, - заявил он.

– А как же Франция? – спросила я.

– Нет, Франция – всего лишь крикливая истеричка, устраивающая сцены. Вот Англия – совсем другое дело.

Он рассуждал о том, с каким постоянством иностранная пресса отрицает стабильность Советского правительства. Все европейские правительства, подчеркнул Троцкий, подверглись перетруске за последние три года. Он привёл в пример Францию, Италию, Германию и Австро-Венгрию, Турцию и, наконец, Польшу. Британское правительство держится дольше других, но и там не всё гладко, министры приходят и уходят. Парадокс? Но на сегодняшний день Советское правительство существует дольше любого европейского правительства, и только оно демонстрирует стабильность и единство, несмотря на все происки империалистов!

Затем Троцкий сел за письменный стол и погрузился в свои бумаги. Я работала целый час, и мы не произнесли ни слова. Но он, в отличие от Ленина, не игнорировал меня. Я могла обходить вокруг сидящего Ленина, разглядывая его со всех сторон, пока он, совершенно не замечая моего присутствия, был полностью поглощён чтением. Когда же я приближалась к Троцкому, он резко поднимал голову, пронизывая меня взглядом, и я забывала, какую часть его лица намеревалась разглядеть тщательнее. К концу вечера, когда даже моё вкрадчивое хождение на цыпочках стало отвлекать его, Троцкий спросил: « Avez vous besoin de moi?». Как всегда, я только ответила «Да». Он подошёл и встал рядом, но его манера всё критиковать, и то, как он рассматривает незавершённую работу и смотрит на меня, вселяет в меня беспокойство. Мне пришлось всё переделывать несколько раз. В комнате было жарко натоплено, и глина быстро высыхала. В таких условиях очень тяжело работать. Никогда раньше мне не приходилось преодолевать столько проблем, работая над бюстом. Троцкий чрезвычайно восприимчивый и совершенно непредсказуемый. В какой-то момент бюст напоминал Сципиона Африканского, и я заметила, что Троцкому это не понравилось. Затем, когда я кое-что исправила и спросила его мнение, он недолго помолчал и, пряча улыбку, ответил: «Напоминает французского буржуа, влюблённого в женщину, которая лепит его портрет, но не имеющего ничего общего с коммунизмом!».

К моей радости, именно в этот момент в комнату вошла крестьянского вида женщина с чаем, и я, обхватив голову руками, совершенно измождённая, опустилась в кресло. Только неистовая целеустремлённость сделать хорошую работу заставила меня снова подняться и продолжить лепку. Глядя на меня, Троцкий сказал: «Когда вы стискиваете зубы и с головой уходите в работу, «vous etes encore femme». Я попросила его снять пенсне, поскольку оно мне мешало. Он ненавидит снимать пенсне, говорит, что без пенсне чувствует себя «обезоруженным» и совершенно беспомощным. Это похоже на физическую боль: снять их – всё равно, что лишить его части тела, а без них – это совсем другой человек. К сожалению, пенсне не очень гармонирует с классической формой головы.

Пока Троцкий задумчиво стоял с полузакрытыми глазами, он вслух заметил, что я – однофамилица одного драматурга.

Я объяснила, что вышла замуж за прямого потомка этого драматурга. Троцкий заинтересовался и сказал: «Две его пьесы «The School for Scandal» и «The Rivals» были переведены, и их иногда играют здесь, в России». Затем он переключился на Шекспира. Сожалею, что не могу дословно привести его слова, когда он описывал своё восхищение, а в конце воскликнул: «Только благодаря одному Шекспиру, Англия заслужила право на существование!». Наши мнения не совпали по поводу Байрона и Шелли. Троцкий, как и многие другие, с которыми я здесь встретилась, предпочитал Байрона и настаивал, несмотря на мои заверения в обратном, что Байрон по сравнению с Шелли был в большей степени революционером. Троцкого удивило, что мне нравится Свинбёрн. Он сказал, что мог бы многое поведать мне об этом мире, чтобы я научилась по-настоящему оценить одухотворённость Свинбёрна. Я произнесла: «У каждого есть мечты». Троцкий вздохнул: «Да, мы все мечтаем …».

Вечер подходил к концу. Недовольная своей работой, я спросила: «Разрешите мне придти завтра?». «И послезавтра тоже», - ответил он и добавил, смеясь, что переоборудует свой кабинет под студию, чтобы я смогла создать бюст генерала Каменева, как только завершу работу над его собственным бюстом. Генерал Сергей Каменев (однофамилец, но не родственник Льва Каменева) - главнокомандующий Вооружённых сил Советской республики, в прошлом – выдающийся офицер царской армии.

Я слышала, что Сергей Каменев был против наступления на Берлин через Варшаву и предсказывал те осложнения, которые сейчас и имеются. Но к его мнению не прислушались, вероятно, видя в нём отголоски царских традиций. Может быть, сейчас к его точке зрения стали относиться более серьёзно. Троцкий поинтересовался, не входит ли в мои планы лепить бюст Чичерина? Мне пришлось объяснить, что никогда раньше я не работала в таких трудных условиях, и, завершив бюст Ленина и его собственный бюст, у меня уже не осталось сил на кого-либо ещё. Мой ответ вызвал в нём вспышку возмущения: «О каких трудных условиях вы говорите?». Действительно, кабинет Троцкого – прекрасное помещение с хорошим освещением, но Чичерин не переедет сюда из своего Комиссариата. А это значит, что придётся приспосабливаться к новым условиям и опять перебираться обратно в Кремль…. Троцкий не стал вникать в мои рассуждения: «Бесспорно, вы должны лепить Чичерина, с его стороны – это почти дипломатическая обязанность».

Без четверти двенадцать я намеревалась прервать работу и, взглянув на часы, спросила: «Как же я доберусь домой после полуночи? Ведь комендантский час…». Он ответил: «Я сам вас отвезу». Мы отправились около половины первого ночи. Нас сопровождал человек в форме, который занял место рядом с шофёром. В руках он держал огромного размера кожаную кобуру. Сначала мы поехали в другую сторону, и я пыталась объяснить, как проехать. Шофёр развернул машину. На мосту нас остановил вооружённый патруль из пяти красноармейцев. Человек с кобурой вынужден был предъявить пропуск, поднеся его к свету от фар. Это задержало нас на несколько минут. Я обратилась к Троцкому: «Высуньте голову из окна и скажите им, кто вы такой». «Taisez-vous» (Замолчите!), - скомандовал Троцкий. Получив выговор, я сидела молча, пока длилась проверка, и неузнанные, мы отправились дальше. Чуть позже он объяснил, что не хотел, чтобы они услышали в машине женский голос, говоривший по-английски. Я же, как всегда, обратилась к нему по-французски. И какое это имеет значение, есть или нет в правительственной машине какая-то женщина? Но я не стала спорить.

21 октября 1920 года. Москва.

Я навестила своего знакомого, формовщика, который за один день работы в моей студии получает несколько тысяч рублей. Он отливает копии бюстов, поэтому я имею возможность получить дубликаты своих работ. Я интересовалась у Андреева, почему ему так много платят. Андреев объяснил, что в Москве больше таких мастеров нет, поэтому он может требовать за свою работу столько, сколько захочет, говоря: «Я буду работать за это, а не за то». И Андреев потряс тысячерублёвой бумажкой, а в другой руке он держал сторублёвую купюру. «Но на самом деле это всё одно и тоже, только эти бумажки выглядят по-разному», - рассмеялся Андреев. Да, действительно, деньги в этой стране не имеют ценности и значения, всё равно магазинов нет даже продовольственных и купить ничего нельзя.