Чтение онлайн

Очень все богатые люди. Если криптоеврей Оскар Моне в основном рисовал размытые пейзажи через синие очки почти слепого человека, то криптоеврей Ренуар занимался приятным времяпровождением, тоже с плохим зрением рисуя голых баб (см. внизу страницы -; а Евреонал назначал за их картины огромные деньги, исходя из презумпции того, что какая бы дрянь не вышла бы из под кисти еврейского художника, - это всё надо собирать в "галлереи", чтобы тупоголовых гоев водить им поклоняться, как, дескать, "общечеловеческим шедеврам". Для этого криптоалинеы содержат армии натасканных экскурсоводов, "критиков", журалистов, и "экспертов-искусствоведов своей породы, которые как раз и объясняют гоям всё именно с этих позиций.

Сегодня впервые для себя я оценила Матисса: в одном помещении было собрано сразу двадцать одно его творений. В следующем зале – двадцать работ Гогена. В остальных залах – смешанная коллекция, включавшая пару картин Франка Брангвина. Ещё там был представлен витраж Бёрн-Джонс «Рождество Христово», на которое даже не хочется смотреть после современной французской живописи.

Выходя из здания, нам пришлось пройти через запорошенный снегом дверной проём, аляповато выкрашенный жёлтой и зелёной красками. У входа стоял охранник. Я обратила внимание Андреева, что этот сюжет достоин кисти Матисса. Он согласился. Иногда бывает достаточно взглянуть на вещи глазами другого человека, чтобы привычный мир предстал в другом свете. Помню, когда я несколько дней провела во Флоренции, каждый встречный для меня выглядел как Мадонна!

В тот же вечер Литвинов давал прощальный ужин для какого-то важного китайского генерала. Это стало большим событием. Такая сервировка стола в голодной Москве могла присниться только в сказочном сне. Среди присутствующих помимо самого генерала и его трёх подчинённых, находились два переводчика (один из них был профессором китайского языка Петербургского университета), Чичерин, Карахан, его секретарь, госпожа Карахан, мистер Вандерлип, Ротштейн и я.

В приглашении говорилось о девяти вечера, но мы смогли начать только в половине двенадцатого, в лучшей русской традиции, с опозданием на два с половиной часа. Это произошло из-за Чичерина: он не знал, который час.

Атмосфера была несколько натянутой, поскольку непринуждённого общения не получалось: приходилось прибегать к услугам переводчиков. Один из китайских гостей говорил по-французски. Он был Председателем Профсоюза китайских рабочих.

Карахан представляется «армянином». Он говорит на каком-то странном восточном диалекте, я его совершенно не понимаю. Его жена знает только русский язык. Они живут в нашем доме, но мы их почти не видим. Они всегда едят в своей квартире. Карахан – интересный мужчина, его лицо словно выточено из слоновой кости. Он – сама загадка: живёт шикарно, курит дорогие сигары, ездит на работу в роскошном автомобиле и выглядит весьма респектабельно в каракулевой шубе и шапке, словно находится не в голодной России, а где-то в Европе. Должно быть, он занимает очень важный пост, иначе не стали бы мириться с его образом жизни. Мне кто-то рассказывал, что однажды Ленин поинтересовался, какой от него прок, и Ленину ответили, что Карахан – очень важная персона. Неужели среди них никто другой не может носить выходной костюм?

Во время ужина я сидела между Председателем Профсоюза китайских рабочих и Литвиновым, который со знанием дела руководил вечером и удачно рассаживал гостей. Он сумел уделить внимание и отдать должное каждому из приглашённых, все оказались польщёнными. Литвинов посадил Чичерина во главе стола, так что генерал и Вандерлип, сидевшие по бокам от него, ощущали себя почётными гостями. Меня он посадил сбоку от себя, а госпожу Карахан – на другом конце стола, напротив Чичерина.

Я съела столько много вкуснейших закусок, считая, что так поесть снова мне придётся не скоро (а кроме закусок ничего не предлагалось), что в моём желудке просто не осталось свободного места. Даже один взгляд на свежий салат в Москве и цветную капусту доставлял удовольствие.

Наш старый дворецкий оказался чрезвычайно довольным. На нём были накрахмаленный воротник и галстук, чисто выбритое лицо, и он сумел всё прекрасно организовать. На столе красовались сервировочная солонка и графин. Похоже, он ощутил, что время пошло вспять, и он словно прислуживает своему господину и его друзьям в старое дореволюционное время. Он просто светился от гордости.

Нас забавляли его манеры, а он пошёл ещё дальше. Подавая мне блюдо из говядины, он произнёс: «Magnifique!». Литвинову он сделал замечание за то, что тот пользовался ножом, разрезая овощи, и предупредил, что другого ножа не даст. Когда начали подавать яблочные пирожки, я уже наелась досыта. И сказала нашему дворецкому: «Завтра». Надеюсь, что-нибудь останется от сегодняшнего стола. Я поинтересовалась у Литвинова, где удалось достать всю эту еду. Он объяснил, что имеются продуктовые запасы, но всё самое лучшее, якобы, распределяется по больницам и детским учреждениям.

Затем начались речи. Я ещё могу просто слушать русскую речь, не понимая ни слова, но присутствовать при выступлении на русском языке, сопровождаемом переводом на китайский, и наоборот.… Такое трудно выдержать. Чичерин говорил довольно долго. Лицо китайского генерала оставалось непроницаемым. После того, как профессор перевёл сказанное Чичериным, генерал что-то ответил, но выражение его лица при этом не изменилось.

После ужина мы перешли в просторные комнаты квартиры Карахана. Чичерин казался смущённым, встретившись со мной снова. Меня же ситуация лишь забавляла. Я сказала шутливым тоном: «Товарищ Чичерин, вы очень плохо обошлись со мной». Он снова сильно разволновался.

Литвинов доверительно рассказал мне, что предложил Чичерину подыскать помощника, который бы привёл в порядок его бумаги. Чичерину идея понравилась, и он ответил, что уже слышал об одном способном молодом человеке, который «целыми днями работает, но ночью совершенно свободен». Литвинов поинтересовался, а когда же этот молодой человек спит. Чичерин только удивлённо посмотрел на него: он совершенно не подумал об этом!

2 ноября, 1920 год.

Я заболела. У меня все признаки брюшного тифа. Друзья – в панике. Они заявили, что не хотят, чтобы моё тело лежало у Кремлёвской стены. А если бы они этого пожелали, я им заметила, что предпочла бы молитвы, а не высокопарные речи. В ответ они только сказали: «Вы настолько религиозны?».

– Понимаете, - ответила я, - Мои дети каждый вечер молятся, чтобы я скорее вернулась домой живой и невредимой. И это даёт мне поддержку.

– Что? Неужели вы учите своих детей молиться?

– Но ведь они должны чем-то руководствоваться в жизни.

– Вы обязаны ознакомить их с действительностью и не разрешать предаваться фантазиям.

– Святая вера – не фантазия.

– Следует верить только в собственные силы.

Вот такой разговор произошёл у меня в результате моего недомогания. Я снова столкнулась с новым мировоззрением людей, строившим новое общество. Я уже знала, что эти – идеалисты и ставят общественные интересы выше личных. Но я не представляла, что эти качества могут идти рука об руку с атеизмом.

В этот вопрос Литвинов внёс разъяснение. Он не хотел выглядеть в моих глазах идеалистом. Это далеко от истины. «Мы – идеалистические материалисты», - пояснил он. В качестве доказательства терпимого отношения к религии он привёл пример того, что церкви никто ещё не закрыл. Но в дореволюционное время люди, проходившие через святые ворота, ведущие на Красную площадь, должны были снимать шапки. Сейчас на стене повесили лозунг «Религия – опиум для народа!». Всякий раз, проходя мимо, мне обязательно с гордостью указывали на этот плакат. Правда, я так и не могла понять, чем здесь гордиться.

Что же касается простых людей, то, как мне кажется, они не обращают внимания на новый лозунг и по-прежнему осеняют себя крёстным знамением, проходя через священные ворота Красной площади. В церквях всегда многолюдно. Религиозные чувства народа не так просто вытравить, а кроме всего прочего, вера даёт людям поддержку и утешение, которые так необходимы в жизни, даже если интеллектуалы придерживаются другого мнения.

Моё пребывание в России подходит к концу. Скоро поеду домой. В Англии меня станут считать большевичкой только по той причине, что я посетила большевистскую Россию, но я слишком скромна, чтобы претендовать на что-либо. После всего услышанного я только чётко поняла, что основа всех разногласий – экономическая. А когда дело касается политической экономике, то что-то застопоривается в моём мозгу, прямо как в детстве, когда мне предстояло решить арифметическую задачку. Большевик, не способный отстоять свою точку зрения в споре, не достоин этого высокого звания. Поэтому я не могу называться большевичкой. Но я очень хочу понять духовную суть большевизма, это явление мне чрезвычайно интересно. Хотелось бы вспомнить незначительные эпизоды, которые не имеют отношения к моей вере в людей. Например, ещё до отъезда Бородина, когда наступили морозы, не зная языка и неспособная объяснить, чего я хочу, мне самой пришлось выйти во двор, чтобы набрать дров и растопить печку. Обратный путь лежал через кухню в коридор, и по коридору – в гостиную. Мне не трудно было принести дрова для себя, но думаю, что двое мужчин – Бородин, говоривший по телефону, и Борис, лениво разлёгшийся в старинном кресле, – могли бы открыть передо мной двери. Поскольку они этого не сделали, я рассердилась и с горечью заявила, как я рада, что являюсь английской дамой, а не русским мужчиной. Они неодинаково отреагировали на моё негодование. Борис сказал: «Всё правильно, вы сами должны обеспечивать себя дровами. Коммунизм в том и заключается, что каждый обслуживает себя сам». Я ответила, что в этом нет ничего нового, так делали люди во все времена, а если бы Коммунизм стремился к исключительности, то следовало бы вспомнить старую истину о помощи ближнему. Бородин же проводил меня до моей комнаты с чувством вины и неловкости. Он принёс мне два яблока и сигареты и объяснил, чтобы дрова лучше горели, надо с поленьев отодрать кору. Давая такой совет, он сам принялся его исполнять. Я так и не разобралась, были ли они типичными русскими или типичными коммунистами. Я до сих пор в недоумении.