Чтение онлайн

Позже, когда мы остались наедине, Даргон с дрожью в голосе сказал: «Неправда, что отвернулись от Его Императорского Величества. Мой лучший друг отправился вместе с царской семьёй в Сибирь и вместе с ними принял смерть. Некоторые преданные слуги и друзья разделили такую же участь».

Мы уже недалеко от границы. Скоро перестанут мелькать за окнами небольшие привокзальные станции, разукрашенные красной семёркой и портретами Ленина. Мы возвращаемся в привычный мир чаевых, ресторанов и цивилизации. До свидания, страна чудес, до свидания!

12 ноября 1920 года.

Мы прибыли в Ревель вечером в четверг, 9 ноября. В руках я держала две тетради своих дневников и плёнки «кодак», которые, благодаря Литвинову, были опечатаны государственной печатью и находились под надёжной охраной во время поездки. Я чистосердечно записывала все события в дневник, как я привыкла это делать дома, не предвидя никаких осложнений с отъездом. Вера в провидение меня ещё не подводила.

На следующий день я отправилась в Английское Консульство. Мистер Лесли встретил меня очень радушно. Он пояснил, что слышал обо мне от Герберта Уэллса, а до этого не знал, что я находилась в России. А я специально не отмечалась в Консульстве на пути в Россию. Оказалось, мистер Лесли – большой поклонник Генри Джеймса и прочитал все его сочинения, включая два тома личной переписки.

Он предоставил в моё распоряжение свою личную ванную комнату на полтора часа, пригласил на обед, а затем позаботился о моём двухдневном пребывании в Ревеле: меня гостеприимно приняла семья Harwood на своей вилле, расположенной на побережье. Здесь меня окружили заботой и вниманием. С интересом и любопытством я слушала о политической ситуации в Эстонии, наполовину подверженной большевистскому влиянию, и историю о прибалтийских немцах, как долго они имели поселение в Ревеле, и как их вынудили его покинуть. Всё это очень интересно и сложно. За время пребывания в Ревеле я несколько раз заходила в Советское Представительство, расположенное в гостинице «Петербург». Забавно вспомнить, что в сентябре это заведение произвело на меня гнетущее впечатление. На этот раз я словно вернулась домой! Не только товарищ Гай принял самое живое участие в разрешение моих трудностей, но и товарищ Гуковский встретил меня как старую знакомую.

В четверг утром из Москвы со специальным курьером, как и обещал Литвинов, прибыли мои ящики. Но тут вышла небольшая заминка. Гай распорядился отправить их на грузовике в Английское Консульство, меня рядом не было, и ящики доставили в гостиницу «Петербург», а я в это время пыталась отыскать их в Английском Консульстве. Наконец, мне удалось переправить ящики в порт, но их отказывались принимать на борт, поскольку отсутствовал специальный сопроводительный документ из Москвы. Если бы пароход отчалил днём, как это было предусмотрено расписанием, мои ящики остались бы на берегу. К счастью, на море поднялся шторм, и отход парохода задержался. Когда наконец-то Гай прислал требуемые документы, я отыскала капитана и принялась упрашивать его погрузить мои ящики в какое-нибудь безопасное место. «Понимаете, в них – головы Ленина и Троцкого», - говорила я. Капитан сильно удивился и даже обрадовался, так обрадовался, что мне пришлось пояснить:

– Глиняные головы, они могут легко разбиться.

– Глиняная голова Троцкого? И может разбиться? Вот это да! Давайте разобьём голову Троцкого! И капитан угрожающе повернулся в сторону моего груза к большой радости людей, наблюдавших эту сцену.

Мой отъезд из Ревеля помогли организовать сотрудники Советского Представительства и профессор Ломоносов со своими сотрудниками. Они очень старались и сделали всё от них зависящее. Теперь мой путь лежит в Стокгольм. На борту парохода я опять встретила банкира, господина Олафа Ашберга, с которым мы вместе плыли в сентябре. Он как раз и обеспечивает дальнейшую перевозку золота, и для хранения золота отведена каюта. Господин Ашберг проявил в отношении меня заботу и внимание, было приятно встретиться со старым знакомым. Говорили, что еда на борту ужасная, а мне она показалась просто восхитительной.

16 ноября, 1920 года.

Счёт времени потерян. Шторм вынудил наше небольшое судно укрыться на два дня у берегов острова Оланд. В Стокгольм мы прибыли поздно вечером. Нас встречал представитель профессора Ломоносова с машиной. На таможне нас обыскали, но целью обыска было не оружие, а насекомые, и после этого разрешили спуститься на шведскую землю. Машина быстро довезла меня до гостиницы «Anglais».

Я ожидала, что обо мне забудут, как только уеду из Москвы, но уже в третьей стране меня не оставили в покое. Если так пойдёт дальше, и в Англии устроят такой же приём, как и в Стокгольме, у меня просто не останется времени, чтобы перевести дух или спокойно перекусить.

Меня осаждают репортёры. Они даже прокрались в мою комнату! Какие бы газеты они не представляли, я говорю им всё, что взбредёт в голову. Одна консервативная газета напечатала, что я назвала Троцкого настоящим джентльменом. Если бы об этом узнали в Москве, мне пришлось бы покраснеть. Ни при каких обстоятельствах я бы не осмелилась применить такое заурядное описание относительно Троцкого. Я могу сказать, что он гений, сверхчеловек или сам чёрт. Но в России мы говорим о мужчинах и женщинах, а не о леди и джентльменах. Осмелюсь предположить, что редактор не имел в мыслях ничего дурного, просто перевод оказался неудачным.

Возвращение через Стокгольм оказалось таким замечательным! Поскольку из России мы прибыли вместе с господином Вандерлипом, нас чествуют в одних и тех же компаниях, но для меня ещё приглашают Фредерика Строма и русских большевиков, а для Вандерлипа – шведских банкиров. Странное сочетание, но работает удовлетворительно. В первый вечер полтора часа я беседовала с социалистом Стромом и консервативным банкиром на беглом, но отвратительном немецком. Они не подтрунивали над моими грамматическими ошибками, внимательно слушали и засыпали вопросам. Немецкий, который я учила в детстве, и почти не использовала в Москве, быстро вернулся ко мне. Мне предложили создать скульптурную композицию на одной из площадей Стокгольма, символизирующую союз рабочих. Деньги уже собраны представителями рабочего класса. Это имеет международное значение, и, если я соглашусь, они будут очень рады. Подобная задумка требует иносказательного воплощения и богатого воображения.

Сейчас я еду поездом в Гётеборг. Перед отъездом меня пригласили на чай в Королевский дворец. Кронпринц, к сожалению, находился в Риме. Дети скучают по нему, но с ними всё в порядке. Принцесса Ингрид выглядела грустной и бледной. Самый младший из детей, Джонни, просто прелесть! Он такой забавный! Ещё я навестила Управляющего королевы, художника и моего старого знакомого. Я была ошеломлена, с каким осуждающим предубеждением здесь относятся к моим русским друзьям. Но иного от королевского двора и нельзя ожидать!

18 ноября, 1920 года. Гетеборг – Ньюкасл.

Опять задерживаемся с отплытием: на море шторм. Возвращение домой связано с длительным ожиданием. Ускорить события не представляется возможным. До войны добраться до Англии из России можно было за двое суток. Сейчас на это уходит две недели.

23 ноября. 1920 года. Лондон.

Мы приплыли в Ньюкасл в полночь 19 ноября. Плыть в ночное время вверх по реке Тайн (Tyne) – одно удовольствие! На тёмном небе вырисовываются окаймлённые цепочкой ярко горящих ламп огромные цеха и заводские установки. Всё в движении, работа не прекращается ни на минуту. Вскоре, проплыв вдоль набережной и вступив на английскую землю, я, как и предсказывал Каменев, оказалась в центре внимания.

Пока на таможне вскрывали для осмотра мои ящики, набежали журналисты. Как выяснилось, они прибыли из Лондона и уже два дня с нетерпением ожидали моего появления, чтобы получить информацию из первых рук. Начальник таможенной службы в грубой форме приказал тщательно обыскать мой багаж. Я не задекларировала, с кого я лепила бюсты, но по настороженному отношению таможенных служащих поняла, что им это уже известно. Один таможенник начал листать большой альбом с фотографиями. Я пояснила ему: «Это не контрабанда, а мои работы. Да, а это – господин Черчилль, если вас интересует, взгляните сюда…». Он почти выронил альбом из рук. А я продолжала: «Я не везу ни духов, ни табака. Их просто невозможно достать в России». Как в насмешку, именно в этот момент он вытащил пачку советских сигарет, мой последний запас, я их тщательно берегла, чтобы привезти в Англию. Но таможенник только сказал: «Мы не это ищем…». Что бы это не было, он не нашёл того, что искал.