Чтение онлайн

Он. Это Вы справедливо говорите, гражданин, и, обращаясь к стоявшим поодаль своим товарищам и подозвавши их, говорит им: «а ведь гражданин Коковцов говорит правильно, что нельзя отказываться служить общему делу от того, что никто теперь никого не почитает. Значит виноваты будут те, кто не хотят повиноваться, а не тот, кто старался, да ничего сделать не мог».

В ответ раздались дружные голоса: «правильно, правильно», и вся компания потянулась ко мне, пожимая руку. В эту минуту поезд, в состав которого включили три вагона, стал медленно подходить к платформе, и моя жена с удивлением видит эту картину дружеской беседы моей с компанией матросов и солдат.

Откуда взяли они, что я еду на север по приглашению Троцкого, дошел ли до них слух о том, что я еду для того, чтобы вступить в Комитет по защите, учрежденной не без ведома большевиков организации по ограждению русских интересов в Германии, – и каким образом в их мозгу получилось это невероятное представление – никто теперь не может ничего оказать, но последующие события опять показали, что есть какая-то неведомая и неразгаданная судьба, которая покровительствовала нам в пути и отводила от нашей головы не раз надвигающуюся опасность.

Мы скоро двинулись в путь и до самого вечера ехали вполне благополучно. Под вечер мы подошли к ст. Великокняжеской и, подходя к вокзалу, медленно двигались между двух шпалер солдат: слева, во движению поезда, плотно, плечом к плечу стояли солдаты с ружьями у ноги, а справа – такой же ряд солдат без ружей, но с ручными гранатами напоказ, которыми они, как бы демонстративно помахивали перед медленно подходившим поездом. Как только поезд остановился, в вагон вошли три человека – один с револьвером в правой руке, остальные два – с винтовками. Навстречу им вышел Гут с широко раскрытым удостоверением, испещренным печатями, и стал говорить, по обыкновению, неясно, на каждом слове повторяя «швейцарское посольство, я его уполномоченный, отвечаю за всех едущих перед посольством»…

После глубокомысленного рассмотрения этой бумаги, вошедший громко крикнул: «никому не выходить из вагона, пока я да дозволю», и отправился в соседний вагон, в котором ехали матросы. Не успела эта команда, вместе с примкнувшими к ней еще новыми солдатами, войти в вагон, как в нем раздался выстрел, и все вошедшие спешно высыпали из него, а оттуда послышались стоны и площадная брань. Оказалось, что при входе один из солдат задел ружьем за дверь, раздался выстрел и пуля попала в живот одного из компании матросов. Раненого вынесли, а вошедшие для проверки так перепугались криков и брани матросов, что немедленно сняли всю охрану, куда-то исчезли, и мы оставались на станции еще более часа без всякой попытки производить какую-либо, проверку и – уже довольно поздно двинулись в путь.

Ночь прошла без всяких приключений, если не считать, что около 4-х часов утра мы простояли почти два часа у закрытого семафора и не могли двинуться дальше, пока помощник машиниста не сходил в деревню, неподалеку от места остановки, и не разыскал стрелочника, который невозмутимо сказал ему, что пошел к себе просто домой и потребовал 10 рублей «за беспокойство», без чего не соглашался идти открыть семафор.

В Царицыне мы пробыли почти сутки – с 5-ти часов вечера до 2-х часов следующего дня, и никто не знал когда нас двинут в дальнейший путь и двинут ли вообще. Станция была запружена буквально тысячами всякого народа, который, видимо, давно ждал возможности двинуться дальше. Большинство было мешочников с ничтожным количеством муки и зерна у каждого, купленных там, где каждому удалось найти его.

Перед отходом поезда началась настоящая осада его: народ набивался в товарные вагоны, лез на крыши, висел на буферах и укреплял свои мешки, где только мог. Нас никто не трогал, и на наш вагон никто не покушался, несмотря на то, что на его стенках красовалась мелом сделанная надпись: «смерть буржуям» или «опрокинуть под откос» и, несмотря на самые большие старанья наших проводников стирать эту литературу, она почти немедленно появлялась вновь.

За сутки нашей стоянки в Царицыне до нас доходили самые невероятные слухи. То говорили, что поезду не стоит двигаться, т. к. в 10 верстах стоят казаки и путь перекопан, то, что где-то идут бои и красные разбиты, но нас все равно вернут назад. Произошел тут и небольшой инцидент личного свойства.. Я проталкивался на телеграф, чтобы попытаться подать телеграмму сестрам в Петроград и нашим друзьям в Кисловодск и Пятигорск. Нигде никаких надписей не было и никто не мог мне указать, где находится железнодорожный телеграф.

Я уже отчаялся добраться до цели, как ко мне подошел какой-то штатский и, титулуя меня «Ваше Сиятельство» спросил тихо, на ухо: «чем могу я служить Вам, я – помощник начальника станции, но скрываю это потому, что меня изобьют, т. к. есть люди, которые ждут своей отправки боле 10 дней».

Я объяснил ему мое желание, он повел меня куда-то во второй этаж и по дороге не советовал тратить деньги на телеграммы «потому, что деньги возьмут в ни за что не отправят, – не такое теперь время, чтобы отправлять частные депеши, а от денег кто же откажется». Я не послушался его, послал четыре телеграммы, но ни одна из них, конечно, не дошла. На мой вопрос, почему он меня знает, этот господин ответил мне, что он был однажды в Государственной Думе и слышал мои возражения Шингареву.

Двинулись мы в путь с величайшими предосторожностями. Гут, каждый раз пытавшийся войти в личные разговоры с машинистом, перед самым отходом поезда сказал мне, что машинист заявил ему, что как только увидит казачий разъезд, сейчас же вернется в Царицын, На самом деле, ни на 10-ой версте, нигде дальше мы не встретили ни одной души, и совершенно спокойно продолжали путь, а к вечеру у всех было такое уверенное настроение, что все легли спать раньше обыкновенного.

Посреди ночи, когда было еще совсем темно, поезд остановился и послышался какой-то гул голосов, потом определенные крики, плач, чьи-то причитанья, беготня кругом нашего вагона, опять крики, угрозы, но все это не столько около нашего вагона, сколько впереди и позади его, Потом поезд было пошел, опять остановился, снова раздался какой-то неясный шум, чей-то плач и чьи-то угрозы. Никто из нас не выходил из своих отделений и большинство спало мирным сном.

Наконец, поезд пошел, постепенно ускоряя движение» как будто уходя от чего-то; все смолкло и погрузилось в сон. Уснул и я. На утро, уже довольно поздно, когда все встали и вышли в коридор, проводник рассказал мне, что на ст. Богоявленской весь поезд ограбили до чиста железнодорожные рабочие, которые отняли у мешочников буквально все, перевязали несколько человек, сопротивлявшихся их расправе, и бросили в вагон, но никого, слава Богу, не убили. На мой вопрос:

– Как же не тронули нас? – я получил неожиданный ответ:

«Нас защитили матросы, поставивши караул с обоих концов и не позволили трогать». Вот и тут, невольно опрашиваешь себя – и тут случай, непонятный, необъяснимый и уберегший нас от новой беды!

В Рязани те же матросы, видя, что у нас нет хлеба, предложили часть от их запаса и с благодарностью приняли от меня в обмен две пачки папирос, за которые я заплатил 48 рублей. Старший из них заметил, что никогда не курил таких дорогих папирос, но, попробовавши их, прибавил – «следовало бы просто прикрутить этого негодяя за такую дрянь».

Перед тем, чтобы сесть в вагон, старший из матросов пожал мне руку на прощанье и, вытащивши из бокового кармана пачку тысячерублевок сказал, что едет в Кронштадт за получкой расчета в 400.000 рублей и как получит, – сейчас же уедет к себе в Грецию (?) и заведет новое дело по постройке судов, добавивши глубокомысленно: «здесь все равно толку не будет».

В Москву мы приехали настолько поздно, что нечего было в думать в тот же день попасть в Петроград. С раннего утра я начал уже один, без всякого участия Гута, хлопотать о получении разрешения на прицепку нашего вагона хотя бы к пассажирскому поезду на Петроград. В этом мне помог Начальник движения Казанской дороги инженер Ландсберг, тот самый, который не устроил нас на декабрьский поезд из Кисловодска. Николаевская дорога согласилась, и все наши спутники разбрелись с утра по Москве, условившись сойтись на Николаевском вокзале к 7-ми часам, т. к. нам было твердо обещано, что вагон к этому сроку будет уже на месте.