Чтение онлайн

В апреле группировки в Совете резко обозначились; стали отчетливо проявляться разница во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, баталеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, но нас это не огорчало. Свою работу мы направили непосредственно на корабли, в матросскую гущу... Там мы постепенно отвоевывали себе первое место. Уже к концу апреля многие корабли" как-то: "Республика", "Петропавловск", "Севастополь", "Андрей Первозванный", "Аврора", "Россия", а также Свеаборгская рота связи, почти целиком стояли на нашей платформе. На этих кораблях начали выносить резолюции недоверия своим представителям в Совете и требовали переизбрания последнего. Параллельно с нами усиленно боролось за свои взгляды и нарождавшееся левое крыло эсеров; однако левые еще не порывали связи с правым течением своей партии. Меньшевики же, ослепленные своим пребыванием у власти, не замечали, что вокруг них постепенно увеличивалась пустота. Они теряли массу. По существу же среди меньшевиков было мало таких, кто хорошо знал бы психологию матроса, тонко понимал бы его чувства, умел бы считаться с ним, учесть его настойчивость и упорство в требованиях. Между тем именно знание этих свойств матросов, а не формальная численность членов той или иной партии имело решающее значение. Матрос - это вечно бунтарская душа, рвавшаяся к свободе; он не мог через неделю после революции примириться с "тихой пристанью". Его мятежная душа рвалась вперед, она чего-то искала, она толкала его к действию, к активности. Между тем матрос видел несоответствие между делами и словами меньшевиков и эсеров и терял доверие к этим "вождям" февральской революции. Это прекрасно знала и учитывала наша маленькая группа, вышедшая из тех же матросов, и потому-то матросам удалось постепенно захватить власть в свои руки. Считается, что Временное правительство потеряло свое влияние и свою власть над Балтийским флотом только в конце сентября 1917 года; это неверно. Власть Временного правительства над Балтфлотом фактически была потеряна еще в апреле. Флот жил своей собственной жизнью, шел своей дорогой, независимо от политики правительства, а если и были колебания, то.этим нисколько не опровергается тот факт, что влияние над флотом Временное правительство утратило еще весной 1917 г.

Поездка делегации на сухопутный фронт

Нарушенная революцией связь центра с отдельными городами России, армиями и фронтами постепенно восстанавливалась. Однако все еще отсутствовала живая связь между революционным флотом и солдатами на фронте. Известия, печатаемые в газетах, не давали истинной картины того, что творится на фронте. В течение первого месяца революции упорно ходили слухи о готовившемся новом перевороте и насаждении царизма с помощью армии. Это волновало матросов. Они не доверяли правительственным газетным сообщениям, поскольку не доверяли и самому правительству. Надо было воочию убедиться, каково настроение армии.

На одном из заседаний Гельсингфорсского Совета в конце марта решено было послать делегации в Черноморский флот и на Кавказский фронт, на фронты Северный и Юго-Западный. В числе делегатов пришлось и мне выехать на Юго-Западный фронт. Сборы были недолгие: получили немного литературы, инструкции от Совета - ив дорогу. Обещали еще в Петрограде кое-чем нас снабдить. Но, протолкавшись в Петрограде три дня по различным секциям, мы ничего не добились; правда, нас расспросили: что будете говорить на фронте? Проэкзаменовали и с этим отправили дальше.

С большим трудом втиснулись мы в поезд, идущий на Киев. По дороге спать не пришлось; в каждое купе набивалось до 40 человек, и хотя окна вагона были выбиты и сильно продувало, все же дышать было нечем.

Добрались до Киева. В Киеве явились в Раду и, получив разрешение посетить воинские части, отправились выполнять свою миссию.

Во многих частях солдаты весьма туманно представляли себе, что такое революция. Здесь все оставалось еще по-прежнему - многих уголков России революция тогда еще не коснулась. Посетив части, побеседовав, раздав литературу, мы поехали дальше. На пятый день пасхи мы очутились в ставке генерала Брусилова. Генерал нас принял, поговорил и поручил проэкзаменовать нас какому-то полковнику. На фронт пускали нас неохотно. Говорили: "Если будете агитировать за наступление, то пропустим, а если нет, то благоволите вернуться". На экзамене наша делегация отвечала уклончиво, поручив за всех "изворачиваться" одному из бывших с нами армейских офицеров. Наконец пропустили.

Едем в Заамурские полки. Грязь непролазная. Лошади еле тащат. На ночь останавливаемся в одном из городков, где расположены санчасть дивизии и тыловые учреждения.

Спрашиваем:

– Есть ли у вас комитет?

– Есть.

Офицер ведет к председателю. Председатель - полковник. По нашей просьбе устраивают собрание. На собрании одни офицеры и сестры милосердия. Говорим, митингуем. На лицах слушателей иронические улыбки. Обступили нашего бедного офицера без погон и допрашивают:

– Неужели у вас без погон? Нет, себя разжаловать мы не дадим!

Кончилось собрание. Спрашиваем:

– Нельзя ли где-нибудь закусить? Отнекиваются, отказываются. Видно, не по нутру пришлись мы им. Не свои.

Ночью приходят к нам несколько раненых солдат:

– Товарищи! Вы, говорят, приехали из Петрограда и от флота. Помогите нам: мы сидим в лазарете впроголодь, врачи и сестры по нескольку дней даже в палаты не заходят. Помещение холодное. Лекарств не дают. К кому ни обращались, никто палец о палец не ударяет. Мы голодаем, а в офицерском собрании офицеры вместе с сестрами пьянствуют. Кутежи каждую ночь устраивают.

– А вы обращались к председателю комитета?

– Обращались, но все одно и то же.

– Хорошо. Все, что можем, сделаем.

Спешим в офицерское собрание; там - пьяная компания. Слышим тост за "его императорское величество". Пошли искать председателя комитета.

– Как же так? Революция, а у вас тут царь за столом в бокале?

Сконфузился на минуту полковник, приказал разойтись по домам.

Написали об этом Брусилову. О последствиях не знаю.

Утром поехали дальше. Приезжаем в полк на позиции. Встречают более приветливо, но опять "экзаменуют".

Подсаживается командир, рассказывает, что полк отказывается идти в наступление, - нужно уговорить его. Требует смены. Пошли в полк. Недалеко от окопов устроили митинг. В полку заявили: полк не отказывается наступать, но требует, чтобы правительство приняло немедленные меры к прекращению войны, к демобилизации старших возрастов и к проведению ряда практических, выставленных солдатами, мероприятий. Полк требует смены, потому что на позициях простоял уже два месяца, в резерве же имеются полки их же бригады.

Не успели закончить митинга, как над головами появились три немецких аэроплана. С них начали бросать бомбы, которые рвались на расстоянии сотни шагов от митинга. Делегация была поражена тем спокойствием, с которым встретила аэропланы солдатская масса. Никто не двинулся с места. По команде выделилась рота и открыла стрельбу по аэропланам. Несколько залпов и одиночных выстрелов... Общее ликование: аэроплан подбит, упал в нашем расположении.

Митинг закончен. Объезжаем еще несколько полков, картина всюду та же.

– Обороняться будем, воевать не хотим. Пусть правительство заключает мир или по крайней мере добивается мира. Если немцы откажутся, тогда силой оружия заставим их подписать мирные условия. Таков был голос фронта. С этими вестями мы возвращаемся во флот. ..Близится полдень. Финский залив, только что освободившийся от льдов, серебрится в солнечных лучах. Ничто не нарушает величественного спокойствия его вод. В Гельсингфорсской гавани, греясь на солнце, будто в дреме, стоят гиганты-корабли. Только тонкие светлые струйки дыма, ползущие высоко вверх, да мерно шагающие часовые и отдельные люди, изредка пробегающие по верхней палубе, напоминают о том, что жизнь на кораблях не замерла. На мачтах горделиво развеваются красные стяги. Спокойствие изредка нарушается резкой сиреной снующих по гавани паровых катеров. Весеннее солнце согрело и успокоило всех. Все кажутся довольными, счастливыми. Все занялись мирным, полезным трудом.

Глядя на эту картину, нельзя и подумать, что где-то еще продолжает потоками литься человеческая кровь, продолжают грохотать орудия, трещать пулеметы. Война кажется варварством. Так хочется жить, дышать весенним воздухом, наслаждаться природой, заниматься мирным, свободным трудом.

Разве революция не дала права заявить: довольно человеческой крови, довольно приносить богу войны десятки, сотни тысяч невинных жертв? Но так могут думать лишь те, кто не заинтересован в войне, кто не зажигал этого кровавого пожара, кто не обрекал мир на голод, холод, нищету, кто не высылал по нивам, деревням и городам четырех "богатырей": разруху, болезни, пожар и смерть.