Чтение онлайн

3. Каждая секция может задержать приказ или распоряжение (не имеющее срочного характера) и передать его на обсуждение и решение пленума Центробалта и начальника штаба или командующего флотом".

Эти на первый взгляд как будто безобидные пункты устава фактически передали полноту власти над Балтфлотом Центробалту, без санкции которого ни одно - не только командующего флотом, но и правительства - распоряжение не имело силы.

На втором заседании Центробалта 29 апреля устав был принят вновь прибывшими членами Центробалта, и на этом же заседании на основании принятого устава были отменены выборы представителя в Центробалт от группы ревельских офицеров.

В тот же день была разослана телефонограмма для оповещения всех частей Балтийского флота следующего содержания: "Собравшись в г. Гельсингфорсе на транспорте "Виола", ЦКБФ оповещает Балтийский флот о начале своей деятельности".

Правительство Керенского в лице Центробалта приобрело злейшего врага, который с первого дня своей деятельности отказался, прикрываясь принятым уставом, выполнять его распоряжения. Это - первая организация флота, имевшая в своем составе из 33 членов лишь 5 человек большевиков и 6 им сочувствующих, взяла руководство в свои руки.

2 мая Центробалт в своем заседании разрешил организационные вопросы Центробалта. Избрано Исполнительное бюро ЦКБФ в составе 9 человек, президиум из 6 человек и для ведения общих дел 3 человека. После закрытой баллотировки избранными оказались: председатель-Дыбенко (матрос-большевик), товарищи председателя - Ефимов (матрос, сочувствующий большевикам), Грудман (офицер), секретарь - Заболоцкий (офицер, сочувствующий большевикам), товарищи секретаря - Соловьев (матрос-большевик), Лапкин (матрос, сочувствующий большевикам).

Исполнительное бюро: Штарев - матрос, сочувствующий большевикам, Синицын меньшевик, Чудаков - матрос, сочувствующий большевикам.

Таким образом, президиум Центробалта оказался в своем большинстве большевистским, что в дальнейшей работе Центробалта дало возможность осуществить руководство и влияние во флоте большевиков.

У министра Керенского

На бульваре, в скверике против Адмиралтейства, разгуливает разношерстная по виду и одежде публика. Прогуливаются флотские и армейские офицеры, но без погон, буржуазные дамочки в эксцентричных костюмах (при Керенском свой вкус и мода у дам: сапоги-ботфорты, брюки галифе, гимнастерка и ухарски на затылок сбившаяся фуражка), молодые юнкера и гардемарины. Среди этой праздничной публики незаметно, сторонкой, тихо пробираемся мы - делегация Центробалта. Будто еще рано. Министры бывают в учреждениях после двенадцати, но, может быть, "народный министр" приходит раньше? Входим в парадный подъезд. Помещение прежнее, староминистерское, со всеми декорациями и даже прежний швейцар так же учтиво кланяется, только на лице его, когда обратились к нему с вопросом: "Можно ли к министру?" - появилась скорбная старческая улыбка. Он нехотя, с расстановкой ответил: "Его превосходительства еще нет".

Трудно понять старичку, что творится в "нонешние времена". Бывало к министру приходили известные, знатные, осанистые вельможи, все генералы да адмиралы в парадных мундирах, а тут матросы лезут к его "высокопревосходительству".

– Когда же придет министр?

– Заходите через часок.

Вышли. В прохладе, под деревцем, с нетерпением ждем, когда же приедет в министерство "народный" министр А. Ф. Керенский.

Подкатил автомобиль. Сразу узнали его.

– Ну, пойдем. Ведь от флота приехали. Наверно, сразу примет.

Уж слишком мы наивны были. Думали, для нас все ворота открыты.

Долго пришлось ждать. Наконец в три часа и нас в кабинет министра пропустили. Осторожно ступаем по паркетному полу и учтиво раскланиваемся с министром. Керенский нас приветливо принял: порасспросил, что делается во флоте. Каково настроение. Поругал нас маленько за непочтение к "родителям" - к правительству - и к делу перешел. Доложили ему, что во флоте творится много преступлений, замечена нами даже измена при постройке батарей на островах, показываем ему материалы. Требуем: полковника Иванова сразу же отстранить и суду предать, так как с ремонтом судов неладно дело обстоит. Указываем, что в порту много творится безобразий Нет хозяйского, народного, ока. Поэтому мы и решили организовать Центробалт, который старается устранить все эти недостатки. Требуется утверждение и отдача в приказе, что мы - законное учреждение. Так издали подошли к этому вопросу и тут же незаметно подсунули на утверждение наш устав.

Мельком пробежал Керенский первые параграфы устава, нахмурился, задумался... И направил нас "санкционировать" его в так называемый Центрофлот. О нашем же узаконении соизволил тут же распорядиться: объявить в приказе. Нам это только и надо было, а устав свой мы уж постараемся отстоять.

Пошли в Центрофлот. Он как большое государственное учреждение, да и дольше нас существующее, сразу окрысился: "Как это вы смели без нашего ведома на свет божий родиться? Не признаем! Не быть вам! Самовольно к министру ходить!"

– Помилуйте, да мы уже работаем - матросы со всеми вопросами только к нам и идут. Да и министр отдал приказание о нашем признании.

Еще пуще рассвирепели. Чтобы не спорить, мы оставили Центрофлоту один экземпляр своего устава, а сами с признанием нас министром отправились во флот. На прощанье не преминули пригласить к себе министра и Центрофлот на I съезд моряков Балтийского флота.

Покончив с делами у министра и в Центрофлоте, уже веселее направились мы на Финляндский вокзал. Все же, признаюсь, приятно было возвращаться, добившись своего признания.

"Заем свободы"

На витринах, на углах улиц, домов, на трамваях, вокзалах и вообще, куда ни повернешься, - везде разукрашенные плакаты с надписью красно-белыми большими буквами: "Заем свободы". И тут же сотни всевозможных лозунгов: "Военный заем во имя спасения родины и революции. Кто не подпишется, тот явится врагом родины и революции" и пр. и пр. Лозунги и призывы прямо душу раздирали. Как не прийти на помощь "демократическому" правительству спасать родину и революцию огнем и мечом? Ведь теперь дело "всенародное": война за свободу. У власти "демократия". Нечего на буржуев надеяться, когда-то они еще тряхнут кошельками. Нужно твердо помнить старую русскую пословицу: "С миру по нитке голому рубашка". И потекут на фронт новые пушки, пулеметы, снаряды, патроны и революционные молодые солдаты. Все дыры на фронте "залатаем"! Тогда уж несдобровать Дарданеллам! Правительство шлет всем советам телеграммы: "Голосуйте за свободный военный заем! Набирайте добровольцев в армию! Берите пример с Петрограда: на фронт уже двинулись доблестные ударные батальоны добровольцев". Да еще из кого? Из женщин! Сама прапорщик Бочка-рева приняла командование. А. Ф. Керенского почетным ударником записали. Скоро сам поедет на фронт - прямо в окопы - и с винтовкой в руках на немцев пойдет!

После таких телеграмм и призывов Гельсингфорсский Совет спешил первым доказать свою преданность и верность "революции". По всем направлениям звонили телефоны: примите экстренную телеграмму: "В. экстренно. Телефонограмма. Завтра, ровно в 12 часов дня, состоится внеочередное заседание Совета с участием всех судовых и армейских комитетов и профессиональных союзов. Повестка дня: "Заем свободы". Председатель Гарин".

Кампания, поднятая Советом вокруг "Займа свободы", не могла не вызвать обсуждения этого вопроса на кораблях и в военных частях. На экстренно созванных или почти стихийно возникших митингах горячо спорили о "Займе свободы". Все хотели найти ответ на вопрос: поддержать ли заем? помочь ли "демократическому" правительству? Большевистская фракция после обсуждения призыва помочь стоящей у власти "демократии" захватить Дарданеллы постановила голосовать против займа.

Президиум Гельсингфорсского Совета докладчиком на созываемое внеочередное заседание назначил меньшевика Михайлова. Большевистская фракция в противовес "защитнику свободы" выдвинула содокладчиком меня.

В день заседания улицы Гельсингфорса наводнились многочисленными демонстрантами, руководимыми меньшевиками и эсерами.

Яркий солнечный день способствовал приданию праздничного вида разношерстной демонстрирующей толпе...

Рядом с изголодавшимся рабочим с завода и рослым угрюмо шагающим солдатом, рассчитывающим, на сколько "Заем свободы" приблизит его возвращение в деревню, к родным полям, еле поспевая, семенит обыватель, чиновник и буржуазная дамочка.