Чтение онлайн

Но как бы там ни было, Анатолий Александрович успешно защитил кандидатскую диссертацию. Было это в 1964 году, причем отмечали эту защиту в доме Софьи Петровны и Юрия Константиновича на улице Чайковского. Анатолий Александрович стал работать поначалу в Школе милиции, а затем перешел в Технологический институт целлюлозно-бумажной промышленности. Наряду с этим он поддерживал постоянные контакты с кафедрой гражданского права нашего университета – преподавал на условиях почасовой оплаты, принимал участие в написании коллективной монографии и учебника и т. д. Стал он подумывать и о докторской диссертации. Работа в вузе с экономическим уклоном вплотную подвела его к исследованию проблем хозрасчета, вначале внутрипроизводственного, а затем и в более широком плане. И вот в 1971 году он выложил на стол первый вариант своей докторской диссертации. Я снова был одним из ее рецензентов. Прочел я ее самым внимательным образом и, надо сказать, с интересом и не без пользы. У меня сложилось мнение, что работа написана человеком, несомненно, способным, в ней есть целый ряд заслуживающих внимания положений, но она еще сыровата, многое в ней недодумано – только намечено пунктиром, а есть и фактические ошибки, в частности погрешности против действующего законодательства. Я и сейчас твердо придерживаюсь того мнения, что ученый может отстаивать концептуальные положения, в обоснованности которых внутренне убежден, и никто не вправе навязывать ему свое видение тех или иных проблем, но он обязан досконально изучить действующее законодательство, труды своих предшественников, хотя бы для того, чтобы не изобретать велосипед и не ломиться в открытую дверь. Все это я без обиняков высказал при обсуждении диссертации на кафедре. К сожалению, тогдашний заведующий кафедрой профессор О. С. Иоффе меня не поддержал. Его подкупила антихозяйственная направленность диссертации, которая, как мне кажется, заслонила от него содержавшиеся в диссертации огрехи. Если бы Иоффе предложил Собчаку учесть сделанные замечания (а их делали все рецензенты независимо от общей оценки диссертации) и был назначен разумный срок для проверки того, насколько замечания учтены, то я уверен, что решение кафедры о допуске диссертации к защите было бы единодушным и Собчаку не пришлось бы спустя десять лет вторично защищать диссертацию. К сожалению, этого сделано не было. Кафедра, несмотря на мои возражения, вынесла решение о допуске диссертации к защите. Это решение поставило меня в очень трудное положение. На чаше весов находились, с одной стороны, тесные отношения, которые связывали меня с Собчаком в течение пятнадцати лет, причем не только служебные, но и чисто личные, мнение О. С. Иоффе, которого я всегда считал, да и теперь считаю очень крупным ученым; с другой стороны, привитое мне моими учителями, в первую очередь А. В. Венедиктовым и В. К. Райхером, не допускающее никаких скидок безжалостное отношение и к самому себе, и к своим коллегам при оценке наших работ. Я предпочел последнее. Что я сделал? Выбрал замечания, которые Собчак обязан был так или иначе учесть, причем свел их к минимуму и даже наметил пути учета этих замечаний, и предупредил его, что если он их не учтет, то я буду вынужден выступить на защите против присвоения ему ученой степени. Последняя попытка прийти к взаимоприемлемому решению состоялась у меня на квартире в декабре 1971 года (в канун очередной годовщины тогдашней Конституции). Анатолий Александрович стоял на своем. Я тоже отказывался снять свои сведенные к минимуму замечания. Все это привело к тому, что при защите Анатолием Александровичем докторской диссертации в марте 1972 года я выступил против. Несмотря на это, после выступления Иоффе в поддержку диссертации ученый совет подавляющим большинством голосов присудил Анатолию Александровичу докторскую степень.

Дальше события разворачивались следующим образом. Диссертация поступает в ВАК (в то время я еще не входил в состав экспертного Совета ВАКа). Ее направляют на отзыв «черному» рецензенту, который держит ее свыше года (!), после чего в ВАК поступает резко отрицательный отзыв объемом свыше 50 машинописных страниц. Не помню, направлялась ли диссертация на отзыв еще одному рецензенту (кажется, да, причем отзыв был положительным), после чего диссертация по сложившейся тогда практике ВАКа направляется на повторную защиту в спецсовет Института государства и права АН СССР. Вновь я оказываюсь в трудном положении: направлять ли в спецсовет свой отзыв о диссертации или нет? Решил идти до конца. Подумал, что если отмолчусь, сославшись на то, что я член экспертного Совета ВАКа, это будет истолковано как научная трусость. В результате повторной защиты диссертации по ней было вынесено отрицательное заключение. Состоялось это в декабре 1976 года, после чего Собчак свою диссертацию из ВАКа отозвал.

Для меня это закончилось словесным оскорблением со стороны Собчака после его возвращения из Москвы с неудачной защиты, вынужденным уходом с кафедры гражданского права, на которой я проработал свыше четверти века, и переходом на кафедру государственного права, где я работал в течение трех лет.

Вернулся я на кафедру лишь в начале 1980 года, после того как Иоффе покинул пост заведующего кафедрой, а затем и должность профессора кафедры, причем Собчак в числе других лиц, которые в то время его поддерживали, всячески этому противодействовал. К диссертации Анатолия Александровича пришлось вновь вернуться в конце 1981 – начале 1982 года, когда он представил ее новый вариант. И вновь я оказался ее рецензентом. К сожалению, и на этот вариант я не смог дать положительный отзыв. В чем-то она даже проигрывала по сравнению с первым вариантом, поскольку была написана почти целиком по литературным источникам и во многом утратила критическую остроту. Против допуска диссертации к защите кроме меня голосовали тогдашний заведующий кафедрой профессор К. Ф. Егоров и профессор В. А. Мусин, воздержались доценты К. К. Лебедев и Т. А. Фаддеева. Большинство сотрудников кафедры рекомендовали диссертацию к защите. В 1983 году Анатолий Александрович успешно защитил эту диссертацию во Всесоюзном научно-исследовательском институте советского законодательства. При прохождении диссертации в ВАКе она после получения положительных отзывов «черных» рецензентов была утверждена. К тому времени я был настолько измотан борьбой вокруг этой диссертации, что на заседание экспертного совета не поехал, сказав тогдашнему заместителю председателя совета профессору А. М. Васильеву, что не буду возражать против присуждения Анатолию Александровичу докторской степени.

На этом одиссея с присуждением Анатолию Александровичу докторской степени закончилась.

В личной жизни Анатолия Александровича также произошли изменения. С Нонной он разошелся и вступил в брак с Людмилой Борисовной Нарусовой, 1952 года рождения (насколько мне известно, у нее это тоже не первый брак). Во время бракоразводных дел Нонна приезжала к моей тете, которую до этого изрядно подзабыла, делилась с ней своими переживаниями, вызванными распадом семьи и связанными с этим имущественными и жилищно-бытовыми вопросами. Тетя моя, которая к тому времени к Нонне заметно охладела, сказала ей, чтобы в своих семейных делах она разбиралась сама. Когда тетя рассказала мне об этом неожиданном посещении, я ее линию поведения одобрил. Через суд вопросы, связанные с уходом Анатолия Александровича из семьи, в конечном счете удалось утрясти. Сама Нонна перенесла тяжелое заболевание, но сумела оправиться и сейчас преподает в одном из военных учебных заведений. Дочь Нонны и Анатолия Александровича Маша окончила юридический факультет нашего университета. От первого брака у нее сын Глеб. Так что Нонна и Анатолий Александрович – бабушка и дедушка [22] . Мать Нонны Нина Георгиевна Вдовицына живет вместе с дочерью, ей за восемьдесят [23] .

Пишу об этом, так как вокруг имени Нонны и ее судьбы ходит масса всяких домыслов и слухов вплоть до того, что ее нет в живых. Причем эти вопросы зачастую задают весьма солидные и уважаемые люди, которые отнюдь не падки на сплетни.

Через два или три года после утверждения Анатолия Александровича в докторской степени ему предложили возглавить на факультете кафедру хозяйственного права, которая была образована на базе кафедры земельного и колхозного права. Хотя до этого момента Анатолий Александрович был решительным противником хозяйственно-правового направления в юридической науке, это не помешало ему согласиться возглавить кафедру. К тому же времени относится и вхождение Анатолия Александровича в КПСС, которое было окончательно оформлено в 1988 году. Нужно сказать, что Анатолий Александрович приложил немало усилий, чтобы выбить для себя вакансию на вступление в партию. Как известно, в период застоя, да и в первые перестроечные годы вступить в партию представителям интеллигенции, особенно в вузах и НИИ, было далеко не просто. Люди выстраивались в очередь и годами ждали своего часа, так как без этого рассчитывать на продвижение по служебной лестнице было очень трудно. Для Собчака было сделано исключение, которое в числе прочего мотивировалось и тем, что он «пострадал» при прохождении его диссертации в ВАКе.

Таким образом, к моменту вступления в предвыборную борьбу А. А. Собчак – доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой, член КПСС, образцовый семьянин (от второго брака у него родилась очаровательная, судя по экрану телевизора, дочь Ксения), русский. Словом, весь набор советского истеблишмента налицо. Замечу кстати, что считаю в паспорте графу о национальности проявлением дремучего социального атавизма. Никто из нас толком не знает, какая кровь течет в его жилах. В моих, как я уже говорил, помимо русской, также украинская, армянская, французская и немецкая. И это только то, что мне известно [24] . Считаю, что более актуален сейчас вопрос о гражданстве.

Вообще по части национальной принадлежности и религиозных конфессий в народе до сих пор уйма дикости и невежества. Встречаются, однако, и любопытные случаи. К какому-то юбилею мне подарили холодильник. Как и положено, морозильная камера у него не работала. Пришлось вызвать мастера. Фамилия у него Ковальчук, довольно распространенная, а сейчас получившая особенно широкую известность в связи с делами в Академии наук. Как только мастер пришел, он попросил, чтобы я приготовил ему чай или кофе, что я незамедлительно сделал, наспех смастерив бутерброды. После этого он, видимо, проникся ко мне симпатией и начал разговор издалека.

– Вы ведь еврей?

– С чего вы взяли? – ответил я вопросом на вопрос.

– Потому что лишь еврей мог так толково объяснить, как к вам доехать.

Мне не хотелось, чтобы мне приписывали национальность, к которой не принадлежу. У меня хватает и своих пунктов.

Я спросил Ковальчука:

– А разве вам ничего не говорит моя фамилия (в заявке на вызов мастера она указывалась)?

Он к этому был готов и ответил, обнаружив недюжинную эрудицию:

– Но ведь Алексей Константинович Толстой – еврей.

– С чего вы взяли, ведь он близкий друг и товарищ детских игр будущего императора Александра II?

На это он ответил ремаркой: «Не знаю, не знаю».

Я продолжал атаковать:

– Ну а Лев Николаевич Толстой по-вашему тоже еврей?

Он парировал:

– Но ведь жена-то Софочка.

Другой случай, не столько комичный, сколько горький. После очередного Нового года я вышел утром на Среднеохтинский проспект, помнится, в аптеку. Проспект после новогодней ночи был безлюден. Недалеко от меня шли вразвалку двое подвыпивших мужчин. Вдруг один из них крикнул: «Вон еврей идет!» Поскольку кроме меня и их двоих никого не было, я сразу понял, кого они имели в виду. Остановился. Когда они подошли, обрушил на них ненормативную лексику, которой еще со времен пребывания в интернате хорошо владею. После этого один из них ринулся ко мне с извинениями: «Прости, отец, я ведь и сам воронежский хохол». На что я ответил: «Слышал про воронежский окорок, а вот воронежский хохол – это что-то новенькое». Вслед за репликами последовало предложение вместе выпить и закусить, причем посулили: мы за тебя заплатим. На эту наживку я не клюнул и пошел своим путем.

Как это ни странно, меня не так уж редко принимают за еврея. Возможно, этому способствует мой достаточно длинный армянский нос, унаследованный от прадеда-армянина. Много лет назад я отдыхал в одном из пансионатов. В том же пансионате пребывала еврейская семья, состоявшая из бабушки, дочери и двух внуков. Бабушка была уверена в том, что я еврей, и нередко обращалась ко мне то на идише, то на иврите. Когда я от этого открещивался, ссылаясь на свою фамилию (мне и своих пунктов хватало), она отвечала: «Вы мне зубы не заговаривайте». Как-то спросил ее: «Чем я все-таки похож на еврея?» Старуха, лукаво сощурившись, сказала: «Нужно говорить не о том, чем вы похожи на еврея, а о том, что все евреи похожи на вас».

С уважением отношусь ко всем нациям и народностям, живущим на нашей планете, хотя в каждой из них есть личности, которыми можно гордиться, а есть и подонки. Вслед за евразийцем Львом Гумилевым можно сказать: нет народов плохих или хороших – они разные. Хорошо отношусь и к евреям, среди которых у меня немало друзей. Трагедия евреев (разумеется, не всех, но многих) состоит в том, что они не довольствуются положением дел в обществе, в котором живут, хотя занимают в нем далеко не последнее место. Перефразируем классика: «Владеет ими беспокойство, охота к перемене мест. Для нас – мучительное свойство. Для них же – добровольный крест». Они выступают в роли фермента, жаждущего перемен, однако зачастую и понятия не имеют, как их достичь и чем они обернутся. При этом они и сами наряду с другими становятся их жертвами, что и произошло в результате Октябрьской революции в России. В подготовку и проведение революции (октябрьского переворота) наши правдоискатели, выступая нередко под псевдонимами, внесли весомый вклад [25] . Ради сохранения им подобных за ними нужен глаз да глаз, дабы они не устроили у нас либо в другой части земного шара новую октябрьскую или иную революцию с самыми трагическими последствиями. Мы уже вдосталь ими нахлебались. Этот недостаток присущ и нам, русским. И мы томимы жаждой осчастливить все человечество, а в своем собственном доме до сих пор не можем навести элементарный порядок [26] .