Чтение онлайн

«Кочевник» – старое слово, знакомое. Запомнилось сразу. Привыкли и к новому. И – ведь

вот поди ж ты! – стал кооператив столь же нужным, как олень в тундре.

Без оленей в тундре погибель человеку, а без кооператива почти всякому новому делу –

могила.

– Кооператив наш, как запасливый отец, – говорят ненцы. – Задумали рыбу промышлять

– кооператив сетку припас. Только бери да лови. Артелью задумали какое ли дело начинать, –

кооператив материалу даст, совет, как лучше сделать, даст, а то и человека знающего

пришлёт, когда своего не найдём. А олени падут – тоже опять кооператив поддержку даёт.

И едут ненцы со своей нуждой в кооператив за сотни километров.

Комната у правления кооператива просторная, а часто бывает набита людьми до отказа.

Приезжие садятся по тундровому обычаю прямо на пол. Каждому из приезжих надо

поговорить с правлением о своих делах. И каждый терпеливо ждёт очереди.

Курят, перекидываются фразами о новостях в тундре, о промыслах, об «арка исполкоме»

(о большом исполкоме), который ненцам «помощь даёт».

У стола продолжается очередное объяснение члена правления с членом-пайщиком.

– Топере-ка мы расходимся с Филиппом-то, с братом-то с моим. Как ноне с долгом-то

будет? Пополам распишете или как?

– Семьи-то у вас с Филиппом одинаковые?

– У него – сын да баба. У меня опять тоже сын да баба.

– Ну и ладно. Пополам и распишем, значит.

– Вот-вот... И мы с Филиппом говорим: пополам.

– Сделаем.

– Я вам песцов десятка-то поболе, надо быть, привёз да лисиц две. Постелей телячьих

опять около двух десятков. Посмотри-ка всё да посчитай опять, много ли мне на товары-то

останется?

В кооперативе Иван Максимович бывал очень редко. Заезжал за какой-нибудь мелочью:

весь свой промысел он обычно проигрывал, и в долг ему не верили. На этот раз он сдал

много песцовых и лисьих шкур, и заместитель председателя правления кооператива Фёдор

Фёдорович предложил ему набрать товаров на тысячу рублей.

В пот ударило Ивана Максимовича от такой неслыханной суммы.

– Чего теперь дашь мне? – спрашивает у продавца.

– А тебе что надо?

– Перво-наперво муки ржаной два мешка надо. Ещё белой опять два.

– А ещё?

– Чаю ящик да сахару мешок.

– Чай теперь по норме.

– Но-о? По норме?.. А какая такая норма?

– На каждого человека даем кило сахару на месяц да по осьминке чаю.

– Но-о? Ну, давай на год на всех, сколько приходится.

– Ещё что надо?

– Табаку опять, потом спичек... На пинжак да на штаны мне. Парню моему тоже на

пинжак да на штаны.

– А бабе твоей на сарафан – надо?

Поскреб Проигрыш в затылке. Подумал: «Зачем бабе на сарафан покупать буду, как

разойтись хочу с ней». Но продавцу сказал другое:

– Давай, давай!.. На сарафан бабе тоже давай! Фонарей ещё две штуки дай да керосину.

– Мыла ещё, – подсказывает Степан, привыкший в школе к чистоте.

– Мыла? – удивился Проигрыш. – Что буду делать с мылом? Рубах по две или по три нам

с тобой вот надо бы.

– Мыло тоже надо, – настаивает Степан. – Страсть хорошо мылом грязь от рук отмывать.

– Но-о?! – сконфуженно смотрит Иван Максимович на сына. Неловко ему перед

продавцом соглашаться с советами сына. Правда, сын умный, «весь в отца». А всё же –

негожее дело при чужих сына слушаться. Лучше, пожалуй, цыкнуть на сына. Да, да! Надо

показать Степану, что он не хозяин пока.

– Ты в школе... – начал было Проигрыш поучать Степана, но в эту минуту вошел в лавку

Шоркунчик.

– Ивану Максимовичу сто годов здравствовать! Товаров на лето запасаешь? Хорошее

дело, хорошее дело.

Проигрыш почувствовал неловкость, как будто вину некоторую за собой из-за того, что

на этот раз продал весь зимний промысел не через Шоркунчика, а сам, своими руками сдал в

кооперацию. Но тотчас же выплыло наружу и чувство гордости за свою решительность, за

самостоятельность. И гордость пересилила неловкость. Сунув, – не глядя, впрочем, в лицо, –

руку Шоркунчику, он очень озабоченно и очень основательно начал ощупывать куски

материи, выброшенные продавцом на прилавок: гляди-ка, мол, Никита Ефремович, что

захочу, то и выберу.

Он перебрал несколько кусков, тщательно прощупал их, просмотрел на свет.

– Материя – не олень, – не скрывая довольной улыбки, пошутил он, – не разберёшь, чем

она болеет. Другая попадает и плотна, и толста, а в носке вовсе не стоит. А другой раз

попадет тоненькая да реденькая, а ей износу нет.

И заключил, обращаясь к продавцу, совершенно неожиданно:

– Давай ту, которая подороже! – был уверен, что добротность материи всё же лучше всего

определяется ценой. И опять: «Гляди, мол, Никита Ефремович, как я богат».

Более часа провозился Иван Максимович над выбором нужных и совсем ненужных

кочевнику вещей. Многое брал только потому, чтобы показать Шоркунчику и церковному

старосте, пришедшему вслед за Шоркунчиком в лавку, что вот он, Иван Максимович, всё

может купить. А почему? Потому что не стал играть с ними в карты.

Продавец быстро подсчитал на счётах стоимость всего отобранного Иваном

Максимовичем.

– Ещё сотен на шесть можешь брать, – сообщил он результат подсчёта.

Иван Максимович был ошеломлён.

– Но-о?! Чего ещё брать?!

– Ружья-то не возьмешь разве? – спрашивает Фёдор Фёдорович.

– Ружья? Как не возьму ружья? Ружье – самое первое дело, а я о нём и забыл. Вот как

вот, ха-ха-ха-а! Не одно ружье надо. Самому мне дробовик и винтовку надо. Парень, вишь,