Чтение онлайн

Так петь, как Ефим поёт, Яшка тоже умеет.

Но Яшка был три зимы в школе. И он знает, что дедова песня не песня – рассказ. Дед

рассказывает – поёт о прошлом. А Яшке хочется петь о том, что есть сегодня, о том, что будет

завтра и через много годов. И он пробует петь – рассказывать то, что видит, то, о чём думает.

– Я еду на собаках, – запевает Яшка, – быстрых, как ветер. Я молод, как солнце, которое

выходит из-за гор после долгой-долгой ночи...

И ему становится скучно. Не от слов скучно: слова у него не скучные, хорошие слова

подбираются. Скучно так петь, как дед поёт: обо всем одинаково – о весёлом и о грустном.

Обо всём поют грустно ненцы: иначе они не умеют.

Яшка – ненец. Но он три зимы проучился в школе. В школе он слыхал другие песни. В

школе они умели петь весёлые и грустные песни. Яшка пел там вместе со всеми. И пел

лучше всех. Он один из всех учеников умел петь все песни, какие пели они в школе, –

весёлые и грустные.

Сейчас Яшке весело. И оттого, что весело, хочется спеть весёлое. Он перебирает в голове

знакомые песни: ищет, какая бы больше подошла к тому, о чём он сейчас думает. А дума у

него проста: о хорошей охоте, о хорошей жизни. О той жизни, о которой дед поёт, так и надо

петь, как он поет. Грустно надо петь о той жизни. Неинтересная то была жизнь, сегодня и

завтра – всегда одинаковая, как у птиц: есть еда – веселая, нет еды – голову повесил, ремень

стянул потуже. Нет, Яшка не хочет такой жизни. У Яшки ещё всё в будущем. О будущей

жизни людей хорошо рассказывали учителя в школе. И Яшка верил учителям. Хотел пожить

такой жизнью. А пожить такой жизнью можно, надо за неё бороться, – так говорили в школе.

Яшка согласен бороться за ту жизнь, о которой говорили в школе.

И сама собой запелась у него песня:

Вперёд заре навстречу,

Товарищи, в борьбе

Штыками и картечью

Проложим путь себе.

Ефим перестал петь, когда первые звуки Яшкиного голоса долетели до его ушей. Он не

понимал слов. Не понимал, о чём пот Яшка. Но чистый, звонкий голос внука звучал так

бодро, уверенно...

И вместе с этой бодрой песней его песня – песня старого ненца, песня о прошлом, песня

грустная, песня-рассказ – не могла жить, как не могут жить вместе в одно время день и ночь.

Это сразу почувствовал Ефим, как услышал голос Яшки.

Яшкина песня бодрила даже его, старика. Яшкина песня звала, манила куда-то...

Ефим стянул с головы сюму, чтобы разобрать слова песни. Но шуршали полозья, лаяли

собаки. Мешали слушать.

Хотел Ефим остановить собак, чтобы послушать песню, да боялся: перестанет петь

Яшка, а то ещё и разозлится.

И стало Ефиму даже обидно как-то, что его кровь, его внук Яков Михайлович Лаптандер

поёт песню русаков.

Не стал больше слушать. Стал понукать собак.

А Яшка всё пел и пел. И песня повторялась в горах.

Ефиму стало казаться: не один Яшка поёт, вместе с ним поёт ещё кто-то в горах. И это

было жутко, потому что Ефим верил, как все ненцы, что есть бог гор. Бог гор поёт вместе с

Яшкой русскую песню?

– Тьфу! – плюнул старик на снег и крикнул Яшке: – Перестань.

– Что?

– Перестань горло драть: не пьяный! Я пою, как ненцы. Ты погань поёшь! Как русаки

поёшь. Богов пугаешь.

– Хорошую песню пою. Красивее, чем твоя. Веселее.

Ефим плюется.

– Тьфу,-тьфу, тьфу!.. Вот на твою песню. Мои уши не хотят слушать твоей песни!

Яшка хохочет:

– С пьяными русаками – сам пьяный когда бываешь – тоже поёшь. Только худые песни.

Совсем разозлился Ефим:

– Перестань! Хореем, как собаку, по спине, по голове бить буду!

– У меня тоже есть хорей, – показал Яшка свой.

– Тьфу! – плюнул еще раз Ефим и начал колотить зады ни в чем не повинных собак. Те

завизжали, рванулись – только снежная пыль полетела из-под собачьих ног.

Лениво побежали собаки: устали.

– Надо отдых собакам дать! – крикнул Яшка деду.

Ефим ткнул хореем вперёд:

– Поднимемся вон на ту гору – тогда отдохнем.

Гора близко. Но подъем на гору длинен и местами крут.

Соскочили седоки с санок. Помогают на крутизнах собакам тянуть санки.

У собак вывалились языки: собакам жарко.

Жарко и людям от ходьбы в гору. Сбросили сюмы. Высвободили руки из рукавиц.

– Егэ-э! – кричат на собак и замахиваются хореями.

Жалобно взвизгивают собаки и одолевают, наконец, утомительный подъём.

Ефим воткнул в снег свой хорей. То же сделал Яшка.

Собаки повалились на снег, тяжело дыша.

Ефим отвязал мешок с хлебом.

– Надо поесть немного. Половину пути прошли, а то и поболе.

– Я пить хочу, – сказал Яшка.

– Пей. Или бутылку с водой дома забыл?

– Нет, я чаю хочу.

– На чём чайник согреешь? Снег не загорится ведь.

– Я положил на свои сани четыре полена.

– Но?! Тогда греть будем. А на Карской дров хватит. Плавнику там сколько хочешь. У

меня запасено там в одном месте. Так положено, чтобы снегом не сильно забило. Около дров

там и чум поставим.

Яшка достал сухие поленья, а Ефим набил чайник снегом, развёл на железном листе

огонь.

Скучно сидеть без дела. Особенно, когда есть и пить хочется. И Яшка нашел себе дело:

взял у Ефима бинокль и начал рассматривать окрестности.

Посмотрел на восток – снег. На север – снег. На запад, откуда приехали, взглянул – тот же

снег. На снегу ни единого темного пятнышка. Никаких признаков жизни. Но Яшка был

доволен и тем, что видел.

– Хорошо! – говорил он, глядя в бинокль. – Далеко видно. На высокой горе стоим. Много

маленьких гор видно.

Повернулся лицом к югу и опять прилип глазами к биноклю. Посмотрел секунду-другую

и вдруг весь напружинился.