Чтение онлайн

— При ловц скажи-ко ты про зайца или лисицу, сказалъ мн, смясь, Алексй едоровичъ.

— Отчего не сказать? вдь ты говоришь?

— Я человкъ старый, — отвчалъ онъ: меня тронуть не посмютъ; а ты не говори; ловцы за это сердятся гораздо: дурная примта; да къ тому жъ у насъ дурнаго ловца заячникомъ дразнятъ. Кому надо сказать заяцъ — назови — кривень; надо сказать лисица — говори — хвостуха; тогда ничего.

— А вотъ было, братцы мои, смху, сказалъ молодой бловолосый, съ самою добродушною физіономіей, ловецъ, который, прислушавшись къ нашему разговору, подошелъ къ намъ: вотъ было смху: пришелъ на тони къ намъ со Звнковца Ванька Карышъ [14] , мы и подступили къ нему: „Какихъ, молъ, ты зврей знаешь?“ — Тотъ сдуру-то: „Я, говоритъ, знаю: волка, лисицу, зайца“… Только онъ вымолвилъ то слово, на него вс кинулись, раздли, и давай пороть передниками (кожанными); а вотъ ддушка сталъ приговаривать: „Насъ двнадцать братовъ, тринадцатая камора, четырнадцатый Микола, пятнадцатый Петръ-Павелъ; а ты, гузка, лежи, не поворачивайся, говори — не проговаривался!“ Выпороли на эти слова — и пустили… То-то смху было!..

Побалякавъ еще немного, мы съ Алексемъ едоровичемъ простились и похали къ Опскову (Пскову).

— Вотъ здсь былъ городокъ, сказалъ мн Алексй едоровичъ, указывая на лвый берегъ Великой, когда мы немного прохали погостъ Устье и Назимовскую гору.

— Чей же такой городъ былъ?

— Говорятъ — царицы Ольги, отвчалъ онъ: да тому быть нельзя.

— Почему же?

— За что [15] , а за то: этотъ берегъ (западный) весь край забранный; да и этотъ (восточный) пустой былъ. На нашей сторон былъ Сороковой боръ, и въ томъ бору жилъ вольный народъ: холопъ бглый, такъ — какой гршникъ (преступникъ).. Забгутъ въ какую деревню: прикажутъ пиво варить; а не то — грабить… Бывало, поймаютъ которыхъ — вшать… Бабка моя жила 120 лтъ, сама видла вислицу въ Чертовомъ Ручью, что для такого народу была сдлана — Воина была частая: то Шведъ подойдетъ, то Литва, то Нмецъ изъ-подъ Риги; пройдутъ, да вплоть до самаго Опскова и вычистятъ; ну, до Опскова вычистятъ, а въ самый Опсковъ ни разу никто не входилъ, ни одинъ злодй. А остатняя война Шведская: дошелъ Шведъ до Печоръ — да и полно! А прежде Литовскій царь Баторій подступалъ: на Терёх въ монастыр Пантелеймоновомъ шатры разбивалъ; въ Лыбут, 17 верстъ вверхъ по воды, прямо переправлялся со всею своею силою.

— Лыбута [16] городъ или село?

— Нтъ, просто деревня.

Надо замтить, что здсь погостами называютъ села, селомъ — сельцо, т. е. гд есть барскій домъ; а деревнею — гд нтъ ни церкви, ни барскаго дома.

— Только эта деревня знатна гораздо за тмъ: въ той деревн Лыбут родилась царица благоврная Россійская Ольга; родилась она въ крестьянскомъ званіи и была перевозчицей; а за тмъ, что гораздъ изъ себя красавица была, да и гораздъ хитра была — царицей сдлалась, а тамъ во святыя вошла.

— Какъ же такъ это случилось?

— А вотъ слушай: съ первоначалу жизни, немного по посл была, какъ сказано, Ольга крестьянка перевозчицей въ Лыбут. Разъ перевозитъ она князя Всеволода…

— Какой такой князь Всеволодъ?

— Всеволодъ, да и Всеволодъ — не знаю… Увидаль Всеволодъ Ольгу и помыслилъ на Ольгу; а этотъ князь былъ женатъ. Сталъ тотъ князь говорить Ольг, а Ольга ему на т его на пустыя рчи отвтъ: „Князь! зачерпни рукой справа водицы, изпей!“ Тотъ зачерпнулъ, изпилъ. — „Теперь, говоритъ Ольга, теперь, князь, зачерпни слва, изпей и этой водицы.“ Князь зачерпнулъ и слва водицы, изпилъ. — „Какая же тутъ разнота: та вода и эта вода?“ спрашиваетъ Ольга у князя. — „Никакой тутъ разноты нтъ, говоритъ князь: все одна вода.“ — „Такъ, говоритъ Ольга, что жена твоя, что я, для тебя все равно.“ Князь Воеволодъ зардлся, замолчалъ и отсталъ отъ Ольги. Да и много она князей перевела: котораго загубитъ, котораго посадитъ въ такое мсто — говорятъ теб: гораздъ хитра была. Спустя сколько времени Ольга пошла за князя замужъ, только не за Всеволода, а неизвстно за какова. Тогда много князей было, и всякій своимъ царствомъ правилъ, а вс между собой родня были и вс промежъ себя воевали: хотлось всякому у другова царство его отнять. Пошолъ войною на мужа Ольгинова его двоюродный братъ, да и убилъ его. Убилъ мужа Ольги, да и прислалъ къ ней пословъ мириться: только Ольга которыхъ посадила за столъ обдать, да и приволила ихъ въ волчью яму, что подъ тмъ столомъ вырыта была; а которыхъ зазвала въ баню, а тамъ обложила баню хворостомъ, да и сожгла всхъ, а посл самаго ихъ князя убила, на его царство сла и стала двумя царствами править. Прошло сколько времени, похала Ольга въ Царь-городъ къ тамошнему царю въ гости. Какъ увидалъ ее тамошній царь — „Выходи, говоритъ, за меня замужъ!“ Ну, а Ольг какая неволя была идти замужъ? Сама себ царица! а выйди замужъ: мужъ глава жен. — „Ты, говорить Ольга, православный, а я поганая (она тогда не крестимшись была), такъ мн не приходится за тебя идти.“ — „Ну, такъ крестись,“ говоритъ царь. — „А ты будь моимъ крестнымъ! — Хорошо!“ говорить. Перекрестилась Ольга, приняла крещеную вру. — „Теперь давай внчаться, Ольга,“ говоритъ царь. А Ольга ему:- „Нельзя — ты мой крестный!“ Такъ и провела.

— Грозный царь Иванъ былъ здсь? спросилъ я, когда тотъ, кончивъ разсказъ про Ольгу, замолчалъ.

— Какъ же, былъ, отвчалъ Алёксй едоровичъ: сколько разъ былъ! про два раза-то и я знаю.

— Разскажи пожалуйста, какъ это было.

— Первый разъ царь Грозный прізжалъ: Новогородцы нажаловались. Опсковъ тогда былъ не особая губернія, какъ теперь; а была тогда все одна Новгородская. Царь за какую-то заслугу сдлалъ Опсковъ — губерніею, а Новогородцы послали войско — опять принести Псковичей подъ свою волю. Только Псковичи такого звону задали Новогородцамъ, что т насилу ноги уплели. Видятъ Новогородцы, что сила не беретъ, послали Грозному сказать: „Псковичи, молъ, бунтуютъ.“ — А какой тутъ бунтъ?! Ну цари, разумется, этого не любятъ; Грозный распалился гнвомъ, похалъ къ Опскову; не дохалъ Грозный царь до Опскова за 6 верстъ, становился онъ въ Любятов. Прослышали Псковичи, что Грозный царь пришелъ подъ Опсковъ громить Опсковъ и стоитъ въ Любятов, съ полуночи зазвонили въ колокола къ заутрени: Бога молить, чтобъ Богъ укротилъ сердце царево. Грозный царь тогда былъ заснумши въ Любятов; какъ ударили въ большойколоколъ, царь вздрогулъ и проснулся. — „Что такое? говоритъ:- зачмъ такой звонъ?“ — „Псковичи Бога молятъ, говорятъ ему, чтобъ Богъ твое царское сердце укротилъ.“ Поутру Микола Христоуродливый веллъ всмъ, всякому хозяину, поставить противъ своего дома столикъ, накрыть чистою скатёрткою, положить хлбъ-соль и ждать царя. Попы въ золотыхъ ризахъ, съ крестами, образами, съ зажженными свчами, народъ — общество, посадники, пошли встрчать Грознаго, и встртили у Петровскихъ воротъ. Только показался царь Иванъ Васильевичъ, откуда ни возьмись Микола Христоуродливый, на палочк верхомъ, руку подперъ подъ бокъ, — прямо къ царю. Кричитъ: „Ивашка, Ивашка! шь хлбъ-соль, а не человчью кровь! шь хлбъ — хлбъ-соль, а не человчью кровь! Ивашка, Ивашка!“…. Царь спросилъ про него: — что за человкъ? — „Микола Христоуродливый“, ему сказали; царь — ничего — прохалъ прямо въ соборъ. А Микола Христоуродливый захалъ, все на палочк верхомъ, захалъ впередъ; только царь съ коня, а Микола: „Царь Ивань Васильевичъ! Не побрезгай моими хоромами: зайди ко мн хлба-соли кушать“ — а у него была подъ колокольнею маленькая келейка. Царь пошелъ къ нему въ келью. Микола посадилъ царя, накрылъ столъ, да и положилъ кусокъ сыраго мяса. — „Чмъ ты меня подчуешь! крикнулъ Грозный-царь:- Какъ ты подаешь мясо: теперь постъ (а тогда былъ постъ или пятница — не знаю); да еще сырое! Разв я собака?“ — Ты хуже собаки! крикнулъ на царя Микола Христоуродливый: хуже собаки!.. Собака не станетъ сть живаго человчья мяса, — ты шь! Хуже ты, царь Иванъ Васильевичъ, хуже собаки! Хуже ты, Ивашка, хуже собаки!“ Царь затрепенулся, испугался и ухалъ изъ Опскова ни какого зла не сдламши!

— Другой же разъ когда онъ былъ? спросилъ я Алекся едоровича, когда тотъ кончилъ разсказъ.

— Другой разъ Грозный царь былъ здсь въ Опсков когда онъ былъ хамши подъ Ригу воевать; подъ Ригу онъ халъ: на Изборьскъ, на Печоры. На то время въ Печорахъ архимандритомъ былъ преподобный Корнилій. Быль Грозный пріхамши въ Печоры; стрчалъ его съ крестомъ — иконами Корнилій преподобный. Благословиль его Корнилій, да и говоритъ:- „Позволь мн, царь, вокругъ монастыря ограду сдлать.“ — Да велику ли ограду ты, преподобный Корнилій, сдлаешь? Маленькую длай, а большой не позволю. — „Да я маленькую, говоритъ Корнилій преподобный: я маленькую: коль много захватитъ воловья кожа, такую и поставлю.“ — Ну, такую ставь! сказалъ засмявшись царь. Царь воевалъ подъ Ригою ровно семь годовъ; а Корнилій преподобный тмъ временемъ поставилъ не ограду, а крпость; да и царское приказаніе выполнилъ: поставилъ ограду на воловью кожу: онъ разрзалъ ее на тоненькіе-тоненькіе ремешки, да и охватилъ большое мсто, а кругомъ то мсто и огородилъ стной, съ башнями, — какъ есть крпость. Воевалъ Грозный царь Иванъ Васильевичъ Ригу семь лтъ и похалъ назадъ. Прохалъ онъ Новый-Городокъ [17] , не дохалъ Грозный 12 верстъ до Печоръ, увидалъ съ Мериной горы — крпость стоитъ. — „Какая такая крпость!“ закричалъ царь… Разпалился гнвомъ и поскакалъ на Корниліеву крпость. Преподобный Корнилій вышелъ опять встрлать царя, какъ царскій чинъ велитъ: съ крестомъ, иконами, съ колокольнымъ звономъ. Подскакалъ царь къ Корнилію преподобному:- „Крпость выстроилъ! закричалъ царь:- на меня пойдешь!“ Хвать саблей, и отрубилъ Корнилію преподобному голову. Корнилій преподобный взялъ свою голову въ руки, да и держитъ передъ собой. Царь отъ него прочь, а Корнилій преподобный за нимъ, а въ рукахъ все держитъ голову. Царь дальше; а Корнилій преподобный все за нимъ, да за нимъ… Царь видитъ то, сталъ Богу молиться, въ грхахъ отпущенія просить; сталъ царь Богу молиться, Корнилій преподобный и умеръ. Такъ царь ускакалъ изъ Корниліевой крпости въ чемъ былъ: все оставилъ: коляску, сдло, ложки… кошелекъ съ деньгами забылъ… Такъ испугавшись былъ… Посл того подъ Опсковъ и не здилъ.

Въ этихъ разсказахъ мы прохали Житницкій дворь.

— Видишь сопочки [18] ? спросилъ меня Алексй едоровичь, указывая на западный берегъ, тамъ батареи стояли: Литва подходила, такъ поставила, хотла Опсковъ взять; а наши поставили на этомъ берегу (на восточномъ) свои батареи и не пустили. Затмъ: нашимъ стоять лучше было: наши батареи стояли у самаго устья р. Камёнки… — А съ чмъ хали? крикнулъ онъ мимо плывшей лодк, въ которой сидлъ старикъ съ тремя бабами.

— Съ уклейкой, — отвчали съ лодки.

— А хорошо ли уклейку?

— Плохо!

— Почемъ покупали?

— По три копйки серебромъ за гарнецъ.

— А на Горк рубль тридцать покупали (ассигнаціями за четверикъ)! Назадъ везешь?

— Назадъ!

— Это съ Будыжи мужикъ, сказалъ Алексй едоровичь, обращаясь ко мн: у нихъ на Будыжи живетъ мужикъ, Платономъ Семеновымъ зовутъ, лтъ ему 120 будетъ, охотникъ по монастырямъ ходить; вотъ такъ ловецъ! Внуки у него съ сдыми бородами, ну, а противъ его не выйдутъ: пойдетъ у нихъ плохой уловъ; старый подетъ на озеро самъ; пересмотритъ, переправитъ запасъ, — опять пойдетъ рыба… Смотри: правый берегъ Великой — песокъ, лвый — камень; крупный камень отбираютъ, теперь на чугунку много идетъ, а мелкій здсь остается. А песокъ нашъ въ Лифляндію на зеркальный заводъ возятъ; повезли было въ самую Калугу — да далеко, выгодъ мало.

Разговаривая мы прохали Загорицы, Неготь Куску, Писковицъ, Гладково.

— Знаешь, зачмъ это село зовется Гладково?

— За чмъ?

— Баринъ тутъ былъ такой щедривый, его и прозвали Гладкимъ, а по немъ и село стало зваться Гладково…. А тамъ будетъ Конско, а тамъ Овсище, а противъ Овсища Микольскій Волокъ, здсь была церковь;- церквище и теперь видно; а пониже церквища — какой-то погребъ. Сперва, старики говорятъ, лтъ 80 не больше, городъ былъ до самаго Овсища: лтъ 150 назадъ моръ былъ, много народу повымерло и стали селиться ближе къ собору…

— „Что ты каменьевъ по дну накидалъ! закричалъ вдругъ Алексй едоровичъ мочившему пеньку мужику:- а еще старостой зовешься!

— А! Алексй едоровичъ! отвчалъ тотъ:- какъ тебя Богъ милуетъ? —

— А дти гд? что самъ мочишь пеньку-то?

— А дти въ город, Алексй едоровичъ! тамъ и пьютъ, тамъ и закусываютъ….

— А вотъ Перино [19] , продолжалъ Алексй едоровичь, когда мы прохали Подвишенье: сперва былъ монастырь Миколы Перинскаго; сперва было тутъ озеро, садъ. Уничтожили монастырь — куда что длось… осталось одно церквище на сопк! Вотъ Снятна гора, а на гор стоитъ Снятной монастырь, тамъ наши архіереи живутъ, — прибавилъ онъ, прохавъ Хотицы на восточномъ, и Манькино, Бацьковицы на западномъ берегу.

— Ты не знаешь, отчего гора называется Снятна гора? спросилъ я Алекся едоровича.

— Какъ отчего? отвчалъ онъ:- Здсь стоялъ монастырь: подступила Литва и сняла монастырь той [20] ; а монахи заперлись въ церкви, — ихъ тамъ поганая Литва и сожгла. За тмъ и гора прозывается: Снятна гора. А видишь ты часовенку впереди, подальше отъ берега? подъ самой той часовенкой схоронены т монахи, что въ церкви сгорли.

Незнаю, отъ того ли называется гора Снятна — Снятной горой, или нтъ; но она очень похожа на снятую гору, верхняя часть какъ-будто срзана очень ровно, снята.