Чтение онлайн

Покачав головой, Джета начала отступать. Вокруг нее собиралась толпа. Сверху за происшествием наблюдал стоявший у перил мальчишка с соломенными волосами. От тяги всех окружающих костей у Джеты закружилась голова. А костяная птица все это время не оставляла попыток усесться ей на плечо, постоянно срываясь, словно не могла удержаться. Со всех сторон доносился зловещий шепот. По спине у Джеты пробежал холодок.

— Заклинательница, — прошептал кто-то. — Вот кто она такая…

— Костяная ведьма, Марта!

— Она одна из тех, из Карндейла!

— Чертов талант, прямо как рассказывал Клакер Джек!

Кто-то схватил ее за руку, и она не задумываясь сжала кулак, мысленно нащупала локтевую кость и переломила ее. Кто-то закричал от резкой боли. Какой-то мужчина преградил ей путь, и она вытянула руки, ощущая прилив боли в запястьях. Колени мужчины разъехались в стороны, и он тяжело рухнул на пол, а она попыталась пробежать мимо него. Но людей вокруг было уже слишком много, тяга их костей набегала на нее волнами, раскалывала череп. Кто-то один схватил ее сзади, прижав руки к бокам, кто-то другой дважды сильно ударил по голове. Зрение у нее помутнело, и последнее, что она увидела, — костяную птицу, в панике метавшуюся над потрясающей кулаками толпой, беспорядочно взмахивающую костями и перьями.

Дети, искаженные глифики, неподвижно сидели внутри темного фургона, в накинутых на них миссис Фик плотных плащах.

Слушая.

Ожидая.

Их мысли медленно поднимались на поверхность сознания, как пузырьки в смоле.

«Где? — думали они. — Когда?» Глаза их блестели металлическим желтым светом, но слабое зрение выхватывало во мраке лишь смутные очертания. Яснее они видели кожей. Каждый квадратный дюйм их тела был пронизан ощущениями. Время для них было рекой, которую они могли воспринимать на вкус, время обладало сохранявшимся запахом. Они говорили друг с другом на языке, в котором не было ни слов, ни звуков, но было дыхание. Постепенно, подобно медленно скользящему по небу солнцу, они осознали, что не одни. Воспоминания о том, что когда-то они были человеческими детьми, талантами, исчезали и меркли, как плохо запомнившийся сон.

Сколько они просидели так, без движения? Воздух в фургоне теплел. Колеса слегка покачивались на булыжной мостовой. Запряженные в фургон лошади время от времени испуганно вздрагивали. Раздавались крики, потом слышалась какая-то возня. Однажды раздался выстрел. Но теперь остались лишь проникающий сквозь витражное окошко слабый красный свет и тишина. Одна из них подняла голову. Другой издал высокий звук.

Когда?

Издалека к ним пытался дотянуться кто-то темный. Настоящий глифик, бывший некогда женщиной. Но она была неправильной внутри, она была погружена в собственную печаль и рассказывала историю, которая еще не случилась. Они видели город под городом, окруженный падающей водой. Видели темноту, дым и факелы на стенах. Ведущие вниз туннели, прорезающие землю насквозь подобно корням. Они чувствовали биение крови в жилах миссис Фик, ощущали жар ее тела. Она двигалась как живая. Все это представало им в паутине света и тьмы, благодаря которой они читали окружающий их мир. Все, что они знали и не знали. Еще где-то ощущались слабые следы бывших талантов, ныне прокладывающих свой пустынный путь на земле. Ощущалась кровь. И один за другим они видели то, что им нужно сделать, куда нужно идти, и только той, кого называли Дейрдре, хватало сил сопротивляться.

С огромным усилием она открыла заднюю дверь фургона. Свет. Шум. На улицу опустился сгустившийся туман, но все же свет был слишком ярким, он заставил ее пошатнуться. Медленно по деревянным ступеням она опустилась на грязь мостовой, и за ней последовали остальные: шесть молчаливых сгорбленных фигур в плащах с накинутыми на голову капюшонами. Неподалеку на мостовой лежало тело, и, когда они вышли, от него поспешила отойти женщина с тачкой. Это было тело Чарли Овида. Кто-то снял с него пальто вместе с лежащими там часами. Кто-то другой обчистил карманы, забрав монеты, а третий прохожий развязал шнурки и забрал башмаки. Бинты на его зараженной руке размотались и перепачкались в грязи. Рубашка на спине вся пропиталась кровью, а когда дети осторожно повернули его на бок, то оказалось, что кровью рубашка пропитана и спереди. Одно ухо было отрезано, и из раны по шее текла кровь, но уже виднелся зародыш нового уха. Порезы на его лице затягивались, оставляя белые паутинистые шрамы. Они ощущали исходящую от испорченной пыли неправильность, но все же она работала.

Сгрудившись вокруг тела, похожие в темно-коричневых плащах на молящихся священников, они положили на него свои руки. Постепенно они тихонько заплакали, и издаваемые ими звуки были пропитаны скорбью.

Туман расступился и снова сомкнулся. Люди в дверях магазинов наблюдали за происходящим. Один мужчина крикнул:

— Эй! Здесь нельзя оставлять лошадей. Двигайтесь!

Но все это происходило как будто далеко: человеческие голоса заглушались, движения посторонних казались жутко медленными. Искаженные глифики склонились ниже. Их странная песнь взлетала над телом. Они чувствовали, как между ними вырастает хрупкая, как лунный свет, звуковая паутина. А потом они все как один резко затихли.

Движения на улице ускорились, на них хлынул рев города, лавочники засуетились, вызывая полицию.

А Чарли Овид, избитый, в синяках, открыл залитые кровью глаза.

С годами Кэролайн Фик все больше убеждалась в том, что верившие в высшие силы, в Бога, в какой бы форме он ни представлялся, — это счастливчики. Куда легче переносить страдания, если веришь, что у всего есть смысл.

Сама она таких иллюзий не питала. Несчастья то обрушивались на нее, то отступали, и она не видела в них никакой цели, никакого предназначения. Как и в смерти их с Эдвардом отца, упавшего прямо на улице. И в потере таланта, отъезде из Карндейла с мистером Фиком в восемнадцать лет. В том, как темным силуэтом в окне своего кабинета наблюдал за ней Генри Бергаст. В смерти ее доброго мужа, скончавшегося в гостевой комнате английского поместья перед незаконченным рисунком какой-то редкой костяной птицы. Во всем этом не было ровным счетом никакого смысла, лишь игра случая, и оставалось только смириться с происходящим и жить дальше.

Этому ее научил брат, благослови его душу.

И теперь, израненная, перепачканная в крови и испуганная, стоя напротив жестокого злодея с холодными глазами, уверенно сидевшего за столом в своем логове, она смирилась с выпавшим ей броском костей. Чарли, вероятно, погиб, и пыли, скорее всего, оказалось недостаточно, чтобы исцелить его. Она видела, как в него вонзались ножи. Она ощущала силу пыли, но чувствовала и ее пределы. Бедные дети, искаженные глифики, останутся в одиночестве сидеть в фургоне, пока их не выведут оттуда желающие присвоить себе эту находку. Стоящий на якоре в Темзе корабль уплывет без них. А она останется здесь, вместе с печально известным Клакером Джеком, и ничего тут не поделаешь.

— Вы меня не помните? — повторил он тем временем. — А я помню вас. Кэролайн Олбани, знаменитая красавица. Какая это была потеря, когда вас отослали.

— Вы были со мной в Карндейле? — недоуменно спросила миссис Фик.

— В Карндейле, разумеется.

Он пренебрежительно махнул рукой в сторону трех светловолосых беспризорников, которые, нахмурившись, поспешили выйти, и продолжил рассматривать ее, напрягая окруженные красными пятнами глаза. Подбородок его был гладко выбрит, но кожа выглядела бледной и дряблой, со скоплением красных язв вокруг рта.

— Я Джек. Джек Ренби. Мне тогда было девять лет. А вы были постарше… я восхищался всеми вами, — он позволил себе слегка улыбнуться. — Я как раз находился во дворе в тот день, когда вы попытались поднять бочку и она придавила вам руку. Разве не так все произошло? Ваши силы… просто иссякли?

— Да, так и было, только иссякали они постепенно, — медленно произнесла она, собираясь с мыслями, и добавила: — Это случилось неожиданно. Я думала, что непобедима.

— Да, я позже так и понял. Но тогда это выглядело пугающе. Вы были такой могущественной. А потом, внезапно… — Он продолжал вглядываться в нее. — Кэролайн Олбани, подумать только!

Тон его голоса ей не понравился.

— Теперь меня зовут миссис Фик. Уже пятьдесят лет как.

— А, так, значит, вы вышли за него замуж. За художника.

Она не ответила.

— Полагаю, он скончался?

— Давно, — ответила она.

— Да, все это, боюсь сказать, было давно, — его желтушное лицо выражало сожаление. — А знаете, я даже обрадовался, когда вас увезли. Все мы обрадовались. Было что-то разочаровывающее в мысли о том, как быстро могут развеяться наши таланты, — мысли, которая возникала каждый раз при виде вас.