Чтение онлайн

Запах вина, кушаний, свечей, сапог, слегка смазанных дегтем, и еще какая-то вонь бросились в нос вошедшему, который покорно остановился у дверей и дальше не смел сделать ни шагу- Впереди стоял стольник Масловский, мужчина громадного роста, с приличным брюшком, с которого совершенно сваливался пояс.

Должно быть, прежде он был очень красив, но жизнь, располагавшая его тело к ожирению, стерла благородные черты. Высоковыбритая голова, широкий завернутый ус, голубые, наполовину закрытые глаза придавали ему вид опьяневшего Сарданапала. По лицу его видна была сангвиническая натура, старая, рыцарская, но вместе с тем и отмеченная явного печатью придворной службы. Одной рукой он держался за бок, у сабли, с которой не расставался даже за столом, а ночью клал ее возле подушки; другой он поднимал бокал, наполненный до самого края золотистой влагой. Сначала он не заметил или не узнал сына, так как при виде вошедшего лицо его не изменилось, но вдруг задрожал, раскрытый рот сжался, и он бросился к дверям.

— Ксаверий! — крикнул старик, порывисто схватывая обеими руками голову сына и страстно целуя ее. Тут же он оттолкнул от себя Ксаверия и продолжал:

— Говори же, бестия этакая, что с тобой было? Ведь, Бог знает, что толковали, и я уже оплакивал тебя!

Веселая шляхта мгновенно окружила их и закричала:

— Виват! Здоровье Ксаверия!

— Оставьте, господа, — прервал старик, — только еще не хватало пить за здоровье такого мальчишки! Пусть объяснится.

— Тс! Тс! — зашипели шляхты.

— Veto ему! — раздался чей-то голос. — Надо ему дать капель! Все оглянулись, чтобы найти бокал.

Мацек, успевший втиснуться в комнату, уже нес бокал, проливая вино по дороге. Бокал этот насильно всунули в руки ошарашенного Ксаверия.

— За здоровье дорогого отца! — провозгласил он. Вслед за ним быстро подхватили все: — За здоровье нашего дорогого стольника! Дорогого стольника здоровье!.. До ста лет!

От этого шума даже те, которые спали в двух дальних комнатах, проснулись и, шатаясь, кто как мог держась за стену и двери, начали протискиваться в залу.

— За здоровье стольника! — шумели, гудели и орали опьяневшие гости.

Растроганный отец еще раз поцеловал сына.

— Теперь говори! — обратился он. — Господа, успокойтесь! Дворянин его превосходительства министра Брюля просит слова.

Ксаверий вообще был одарен даром слова; но каждый раз, когда ему приходилось блеснуть своим красноречием в присутствии отца, он всегда конфузился, заикался и ему не удавалось связно говорить. Но этот раз, под влиянием ли вина или общего состояния собравшихся, а может быть отцовской нежности и радости, Ксаверий говорил точно по писанному. Он начал рассказывать свои приключения остроумно, "с перцем и солью", не щадя ни власти, ни виновных. Отец стоял онемев; шляхта хваталась за бока. Местами, когда он описывал Фридриха и его привычки, к которым он имел время присмотреться в обозе, поляки хватались за сабли и не жалели острых слов.

Одним словом, слушавшие его, а вместе с ними и отец пришли к тому убеждению, что из Ксаверия выйдет со временем знаменитый оратор.

Спустя несколько дней после приезда графини жизнь ее двора вошла в свою колею.

Король Август призывал ее по несколько раз в день, чтобы она рассказывала ему о жене, детях и Дрездене. Министр присутствовал при этих разговорах; взглядами на жену он управлял беседой и руководил ее ответами, объясняя это тем, что жена, сердясь на пруссаков, говорила по злобе много лишнего.

Стольник Масловский хоть радушно встретил своего сына, но на второй день выказал свою суровость, а на третий — отправил его на службу к Брюлю. Конечно, Ксаверий не противился желанию отца, так как это давало ему возможность сблизиться с молоденькой баронессой.

Эта последняя чувствовала свое одиночество больше, чем другие изгнанники; она тосковала по своей стране, и каждый вздох болью отзывался в ее груди. Она составляла компанию для жены Брюля, но присутствовала при ней, как немой и равнодушный свидетель, мысли которого витали в другой области. Даже Масловский, не скрывавший своей привязанности, постоянно находившийся при ней, все-таки не мог развлечь ее, и она хоть улыбалась ему, но как-то бессознательно и безнадежно. Она с жадностью набрасывалась на каждое письмо, приходившее из Дрездена.

Масловский ухаживал за Пепитой, и при дворе уже поговаривали, что эта взаимная любовь непременно кончится свадьбой. Однако они не торопились, и скучающий Симонис, несмотря на то, что отказался от Пепиты, осторожно начал сближаться с нею. Баронесса была холодна с ним и старалась оттолкнуть от себя. Швейцарец, узнав ближе местные обычаи, догадался, что Масловскому трудно будет жениться на Пепите; кроме того, он рассчитывал, что со временем он надоест графине и она поможет ему жениться на красавице Ностиц.

И потому он продолжал ухаживать за ней; Ксаверий видел это, но считал его безопасным и молчал.

Быть может, это продолжалось бы еще дольше, если бы не графиня, которая была ревнива, страстна и жаждала освежить свою натуру какими-нибудь новыми сильнейшими ощущениями. Люди, привыкшие к огню, не переносят холода; интрига делается привычкой, а страсть — необходимостью.

Графиня, заподозрив Симониса в ухаживании за баронессой, начала следить за ним; она угадала и, не показывая ему, что знает, вскипела на него тайным гневом; хотя она сделалась по отношению к нему еще чувствительнее, но это лишь ради того, чтобы он не заподозрил, что его ожидало.

В один прекрасный весенний день она написала записку к мужу, выразив ему желание, чтобы он явился к ней поговорить; министр не замедлил исполнить ее просьбу.

— Что прикажешь, моя милая женушка? — спросил он, улыбаясь.

— Ах, дорогой мой муженек, — отозвалась она, не вставая с кресла, — у меня есть к тебе большая просьба, и надеюсь, что ты исполнишь ее: надобно, наконец, соединить два любящих сердца.

— Кого? — удивился министр.

— Да этого бедного полячка Масловского, который воспален любовью к Пепите и сохнет по ней; она тоже любит его, но молодой человек боится отца… все это тянется, и оба они только мучают себя. К тому же, — прибавила она тише, — это может кончиться довольно некрасиво…

— Сердечно благодарен тебе за предоставление мне случая сделать доброе дело, и я с величайшим удовольствием сделаю это. Отец Масловского — мой приятель, он служит мне верно, послушает меня, и мы женим их.

Графиня поблагодарила мужа поклоном, но просила его держать это в секрете. Через два дня Брюль увидел Ксаверия, припомнил свое обещание и сказал ему, чтобы он попросил своего отца завтра прийти к нему. Стольник все еще находился в Варшаве; правда, он уезжал несколько раз, через каждые две — три недели, но вполне по-польски: лошади запрягались, вещи сносились, люди были готовы, начиналось прощание, но отъезд опаздывал и его отлагали до следующего дня. На другой день с утра начиналась та же процедура: кто-нибудь приходил по важному делу, и он оставался до ночи, а ночью уж какая езда. Так продолжалось до понедельника, а в этот тяжелый день никто не ездит; во вторник был праздник, в среду рассчитывалось, что к назначенному сроку нельзя поспеть домой, и отъезд откладывался опять на неопределенное время. Такие отъезды повторялись несколько раз, и стольнику не хотелось расстаться с Варшавой; он отправлял домой инструкции эконому, получал отчеты и сидел.

Когда Ксаверий, целуя его руку, передал желание министра видеться с ним, он подобострастно ответил:

— Хорошо, хорошо, буду.

Спросив, в котором часу, он отпустил сына.

Между тем Брюль уже забыл о нем и, увидев стольника в зале для аудиенций, начал припоминать, зачем он пригласил его. Наконец, вспомнив и отправив нескольких клиентов, он взял под руку Масловского и ввел его в свой кабинет. Масловский догадывался, что министр позвал его по какому-нибудь политическому делу, и очень удивился, когда он заговорил с ним: