Чтение онлайн

— На этот раз, господин стольник, — сказал министр, — меня сближает с вами частное дело. Поэтому позволь мне, как своему приятелю, говорить с тобой откровенно.

Стольник низенько поклонился; Брюль пожал его руку.

— Итак, любезный стольник, что ты думаешь о своем сыне? Юноша в расцвете сил, все его любят и уважают — я первый сочувствую ему… Не пора ли его женить?

Масловский подскочил.

— Эдакого сопляка! — воскликнул он. — Да ведь ему нет и тридцати лет.

— Самое лучшее время.

— Только не у нас!.. Го-го!.. Ему ли думать о женитьбе!

— Но я боюсь, что он уже давно составил свой проект! — рассмеялся Брюль.

Масловский покраснел.

— С позволения вашего сиятельства… — начал он, — если б он осмелился составлять какие-нибудь проекты без моего разрешения, то получил бы пятьдесят кнутов и у него отпала бы всякая охота.

Брюль опять рассмеялся.

— Однако я не могу золотить пилюли, — сказал он, — ваш сын полюбил баронессу Ностиц. Она из старой придворной фамилии и пользуется большим уважением; ей покровительствуют король и королева; у нее прекрасное поместье; сама она обладает прекрасным характером, красива, благородна: чего же больше желать, когда пользуешься взаимной любовью?

Стольник молчал, но в лице менялся: он то бледнел, то краснел, то хмурился и крутил усы; его руки дрожали; он потер лоб и как бы надулся; затем, по-видимому, из опасения, чтобы не разразиться гневом и не выдать наружу то, что у него накипело на сердце, он не стал распространяться, а только прошептал:

— Позвольте подумать… увидим.

Брюль не понял, что стольник схитрил, и поэтому прибавил:

— Подумайте; партия — как не может быть лучше. Стольник низко поклонился и быстро ушел.

Проходя по залу, он ни на кого не смотрел; повертевшись по дворцу, он, наконец, отыскал своего сына и, подойдя к нему, коротко сказал:

— Ступай за мной.

Выйдя на улицу, стольник не мог дольше сдерживать себя; он остановился.

— Сто тысяч чертей тебе! — крикнул он. — Так ты вот как!.. Начинаешь амурничать без моего ведома!.. Сто кнутов тебе за это… И я сдержу свое обещание!.. Ах, ракалия! Еще этот шолдра, которому я отдал тебя, и сам служил ему, осмеливается вмешиваться в мои семейные дела… Каналья эдакая!.. Брось!.. Что я его холоп, слуга, что он женит моего сына… Довольно! — прибавил он. — И с дружбы вон… Квит его милости!.. Ксаверий, за мной! Возмущенный и взволнованный, стольник пошел домой. Едва он взошел на двор, как крикнул людям:

— Паковать вещи и готовить лошадей!

Ксаверий дрожал, идя за ним; стольник сопел и пыхтел; они вошли в избу.

— Ты заслужил сто кнутов… — начал он.

Ксаверий бросился к ногам отца.

— Но одно обстоятельство извиняет твой поступок: это то, что при этом проклятом дворе все бабы с ума сходят и портят мужчин, как собак… Довольно, засиделись, и больше этого не будет!.. Боже помоги и все святые!

Ксаверий хотел что-то сказать, но отец махнул рукой:

— Довольно!.. Складывать вещи и ехать!

Сын хотел сходить за своими вещами и попрощаться.

— Ни шагу! — крикнул отец. — Люди соберут твои вещи, а не соберут — черт с ними; душа дороже, чем какие-нибудь штаны, душу нужно уважать и беречь. Мы — шляхта. Пусть Мнишки, Чарторийские и Любомирские братаются с Флемингами и Брюлями; они магнаты, а нам не позволительно… Ты, видно, не знаешь шляхетских правил… Женись на крестьянке, если она нравится тебе, но не на немке. — Шалишь!

Неумолимый стольник, не отпустив сына ни на один шаг, на этот раз, хоть поздно, уехал из столицы. Проезжая мимо брюлевских палат, он как бы про себя сказал:

— Конец нашей дружбе… Я не позволю плевать в мою кашу, никому не позволю!

Случай этот произвел неприятное впечатление при дворе. Брюль смеялся, но чувствовал себя сильно оскорбленным; его жена злилась; баронесса, — к которой Ксаверий ухитрился переслать записку, несмотря на бдительный присмотр за ним отца, — заперлась у себя в комнате и несколько дней не показывалась при дворе.

Таким образом план Брюлей рухнул.

Жена министра не могла простить Симонису его измены и через несколько дней он был перемещен на другое место в канцелярии Брюля, а его место занял швед Фердерстрем. Спустя неделю министр объявил Максу, что он назначен в экспедицию, которая отправлялась в Гамбург и куда не легко было пробраться.

Симонис колебался: ехать или отказаться; через три дня получил небольшое вознаграждение и свободу. Таким образом он сразу остался без места и надежды, на том пестреньком коньке, на котором, по пословице, ездит панская ласка.

Не даром говорится:

"Панская ласка — не коляска, и севши не поедешь".

Жена министра приказала ему объяснить, почему это случилось и что он больше ничего не может ожидать…

Хоть в жизни никогда и ничего не кончается, но от книги читатель имеет право требовать какого-нибудь окончания развязки.

Значительная часть тех, о ком мы писали, принадлежит истории, из которой можно больше узнать, чем из нашего скромного повествования.

1757 год для Саксонии был годом несчастий. Фридрих продолжал воевать, и хотя не всегда счастливо, но с железной выдержкой и настойчивостью. В этом году не повезло и ему. В битве под Кельном он лишился четырех саксонских полков, которые находились в Польше и содействовали победе Австрии; его прекраснейшая гвардия пала жертвой войны, генерал Шверин, любимец Фридриха, умер. Граф Ностиц и Беккендорф разбили лучших прусских солдат, и в то время, когда они наносили удары на левом крыле, Зетен провозглашал победу на правом.

— Это моя Полтава, — сказал Фридрих, смотря на побоище.

Королева Жозефина, лежавшая больной, при этом известии поднялась с постели; но вслед за тем пришло известие о победе под Росбахом, и это добило ее. Благочестивая королева умерла в своей столице, не дождавшись взятия Дрездена австрийцами, которым вынужден был сдать его генерал Шмельтау.

Фридрих, отдав приказ оставить город, вскоре воспылал желанием вернуть его. Пруссаки осадили Дрезден со всех сторон, и началась та страшная бомбардировка, которая превратила полстолицы в развалины.

В истории известны случаи из семилетней войны, в продолжение которой отчаивающийся Фридрих носил при себе яд и много раз хотел покончить с собой. Только счастливая случайность спасла его и государство.

Фридрих начал в полной силе эту войну, в которой дело шло о жизни или смерти недавно воскресшей Пруссии, а вернулся в Берлин изломанным, седым стариком, хоть и полупобедителем. Судьба принимала в нем большое участие; но великие люди всегда больше обязаны ей, чем себе.

Едва был заключен мир в Губергсбурге, как Август и Брюль оставили Варшаву и поспешили в Саксонию, на развалины столицы. Брюль не лишился королевских милостей до последней минуты.