Чтение онлайн

На верхушке огромной каменной башни, поднимающейся над всей Болоньей, стояли два человека. Они хмуро смотрели на запад, туда, где виднелась деревянная колокольня над палаццо дель Подеста.

– Как думаешь, Пьетро? У нас получится?

– План верный, Рааверио. Я всё продумал до мелочей. Бочки из-под вина забирают из нового дворца по понедельникам. Королю нужно будет ночью забраться в бочку и прикрыться дерюгой. Утром носильщики отволокут всю пустую тару на склад. Оттуда мой человек отведёт Энцо к воротам Сан-Феличе, где его будут дожидаться свежие лошади и двое верховых.

– А если что-то пойдёт не так?

– Ну что тебе на это сказать, Рааверио? Остаётся только уповать на милость Господа нашего! – и Пьетро Азинелли истово перекрестился в сторону базилики Сан-Петронио. Рааверио де Гонфалоньеро кинул взгляд в том же направлении, но осенять себя крёстным знамением не стал.

– Мне привезли бочонок красного из Монтепульчано. Пропустим по стаканчику за успех предприятия?

И два благородных болонца начали спускаться по лестнице, идущей по периметру каменных стен гигантской башни, принадлежавшей роду Азинелли уже полтора века.

Джованна Мальвецци проснулась рано утром и сразу принялась за дело. Нужно было приготовить еду на всё многочисленное семейство. Когда в доме напротив лязгнули ворота, а потом что-то громыхнуло, Джованна сразу догадалась, что это из нового дворца выносят бочки из-под вина. Но на всякий случай женщина выглянула в распахнутое окно.

Да, действительно, два больших дубовых бочонка стояли за оградой дворца. Но одна деталь привлекла внимание Джованны и помешала ей вернуться к хлопотам по кухне. Из-под дерюги, прикрывавшей левую бочку, выглядывала копна длинных огненно-рыжих волос. Присмотревшись, женщина заорала так, как обычно кричала на рынке, если кто-то пытался вырвать у неё из рук корзинку:

– Караул! На помощь! Там, в бочке… Это король Энцо!

Действительно, у кого ещё в Болонье могли быть такие приметные волосы?

Захлопали окна в домах по соседству, на шум выглянул стражник из нового дворца. Мгновение – и возле бочки уже собралась толпа. Люди тыкали пальцами в рыжие локоны. Наконец, подошедшие к бочке сержант и три ратника подняли дерюгу. И весь народ засмеялся, увидев короля Энцо, согнувшегося в неудобной позе.

– Вставайте, Ваше величество! Извольте проследовать в ваши покои! – отчеканил сержант.

Энцо поднялся. В его голубых глазах на мгновение промелькнула смертельная тоска, но затем высокородный узник принял горделивый вид и самостоятельно выбрался из бочки.

После неудачного побега охрану короля Энцо удвоили, а условия содержания ужесточили. Даже златовласую Лючию стали пускать в новый дворец лишь по праздникам. Однажды, войдя в помещение, где содержался узник, женщина заметила, что Энцо водит пером по пергаменту.

– Ваше величество сочиняет стихи?

– Сонет. Хочешь послушать?

– Конечно!

Энцо положил пергамент на стол и подошёл к окну. Затем обернулся к Лючии и начал вдохновенно декламировать по памяти, шагая по своей темнице:

Есть время пасть и ввысь подняться снова,

И время разговора и немоты,

И время слушать тех, чье мудро слово,

И время накопленья и заботы;

Есть время мстить обидчику сурово,

И время смелым быть, коль видишь зло ты,

И время уступить нападкам злого,

И время скрыть, коль ты увидел что-то.

Поэтому, считать я мудрым буду

Того, кто умно действует и чинно,

Со временем всегда в согласье прочном,

Чье обхождение по нраву люду,

И никогда не сыщется причина,

Чтоб действие его сочли порочным.3

Затем Энцо остановился и посмотрел на Лючию:

– Тебе понравилось?

– Да! Вы ещё никогда мне не читали сонеты! – потом она задумалась и тихо спросила:

– А вы считаете меня порочной?

– Глупая! Я тебя люблю! Ты – моя последняя отрада в этой жизни. Ты и мои стихи – вот две вещи, которые остались мне милостью божьей. И когда я предстану перед Спасителем, мне не о чем будет жалеть. Я всегда поступал так, как велели мне честь и долг перед отцом.

Энцо помолчал немного, а потом продолжил:

– Но так хотелось бы хоть раз ещё поохотиться с соколом или с кречетом. Кстати, Лючия, раздобудь мне пергамента в палаццо дель Подеста. Скажи им, что я хочу восстановить по памяти отцовский трактат об искусстве охоты с птицами. Это будет хорошим приобретением для городского скриптория.

– Неужели соколиная охота была так важна для вашего батюшки-императора?

– Да. Он был самым лучшим знатоком ловчих птиц во всём христианском мире. Он увлекался охотой с детства, а потом, когда мой отец освободил от неверных Град Господень, он призвал к себе сарацин-сокольничих, и от них узнал многие басурманские секреты. А потом он написал трактат об этом благородном искусстве. Его книга – это кладезь охотничьей мудрости, дань его благорождной страсти. Знаешь ли ты, Лючия, что из-за этой страсти мой отец был разбит под Пармой?

– Нет, ваше величество. Вы никогда мне об этом не рассказывали.

– Мы стояли под изменнической Пармой, предавшей империю. Отец повелел построить укреплённый лагерь для наших войск и обложить изменников со всех сторон. Мы осаждали Парму восемь месяцев, и победа наша была близка. Но подлые гвельфы пронюхали, что император собирается на охоту, и в тот день, когда мы с батюшкой отправились в долину Таро испытать наших птиц, пармцы, сделали вылазку. Одновременно с ними на лагерь наш напали и папские войска. И пока мы занимались соколиной охотой, наши враги уничтожили лагерь, взяли множество пленных, захватили казну и даже имперскую корону! После этого нам ничего не оставалось, как отступить.

В начале 1272 года самый важный узник Болоньи тяжело заболел. Его мучили слабость и лихорадка. Ни один городской врач не смог помочь Энцо. Подеста даже вызвал из Сиены известного эскулапа Елисея, имевшего диплом Салернской врачебной школы. Но и дипломированный лекарь не помог королю, лишь напрасно заплатили Елисею из городской казны сто серебряных лир.

14 марта Энцо умер на руках Лючии, проведя в плену почти двадцать три года. Городской совет Болоньи проявил невиданную доселе щедрость: узника похоронили в базилике Сан-Доменико с королевскими почестями: забальзамированное тело облачили в пурпур, мёртвое чело увенчали золотой диадемой, а в руки вложили меч и скипетр. Еретик, дважды отлучённый римскими папами от церкви, нашёл своё последнее пристанище там же, где за полвека до того упокоился святой, основатель доминиканского ордена, Доминго де Гусман Гарсес.