Из тьмы
Шрифт:
– Э, нет, таковы правила, брат, – покачал головой Махир. – Её визги привлекают слишком много внимания.
– В моём присутствии она и пикнуть не посмеет, – заверил араб. Он подошёл к дрожащей девочке, грубо взял её за подбородок, сообщнически подмигнул и прошептал: – Кивни, если обещаешь слушаться своего хозяина.
Оля, завопив от страха, исступлённо замотала головой. Махир ткнул ей пистолетом в висок.
– Я же говорю, – обратился он к Дамиру, – успокоить надо шлюшку.
Рабыне набросили мешок на голову, крепко держали прыгающее в истерике туловище. По венам её разлилась жидкая адская боль. Она сопротивлялась что есть мочи, но вскоре провалилась в сон.
Очнулась она в темноте. Мешка на голове она не ощущала, но и видеть не могла. Кругом был один мрак. Девушка находилась в крайне неудобной позе, которая не позволяла ей выпутаться из верёвок и даже привстать. Сверху, снизу, отовсюду слышалось гудение автомобиля, словно она находилась внутри двигателя. Громкий звук сильно бил по ушам. Минут через пятнадцать машина остановилась, и шум мотора затих. Девочка слышала звуки природы, значит, они находились в лесу. Она притихла, перестав плакать, закрыла глаза и съёжилась. Дверь багажника резко распахнулась. Над ней нависало огромное мускулистое туловище мрачного араба. Оля начала дрожать; из охрипшего горла раздавался то рёв отчаяния, то жалобный писк, похожий на ультразвук. Затем она замерла. Конечности её обмякли. Она зажмурилась и тихо зарыдала от стыда и унижения. Мужчина понял, что она описалась. Он молча взял девочку на руки, отнёс в салон и посадил на заднее сиденье. Она уже и не думала сопротивляться. Хозяин развязал ей руки и ноги, вынул кляп и аккуратно убрал со лба прядь спутавшихся медных волос, прилипшую к коже. Затем он заговорил. Это была красивая и чистая русская речь, оттеняемая лёгким арабским акцентом:
– Не бойся меня, – сказал мужчина, – я не причиню тебе вреда. Я оказался в том месте совершенно случайно. Я лишь хотел спасти тебя. Ты в полной безопасности.
Он говорил долго и однообразно, всё о чём-то хорошем, но пока недоступном для осознания. Наркотики действовали вовсю. Мужчина стал мучить её вопросами, но Оля была не в состоянии членораздельно говорить. Она прильнула лбом к холодному тонированному окну автомобиля, обхватила дрожащие колени руками и снова погрузилась в глубокий сон. В такой позе она просидела в течение всей поездки. На протяжении нескольких часов ей снилась всякая чертовщина, и проснулась она ещё более уставшей; всё тело ломило, ноги были ватными и еле сгибались, раскалывалась голова.
– Оленька, дочурка, слышишь меня? – всхлипывала мать, сидевшая на краю кровати.
– Не знаю, – пробормотала Оля. – Очень хочу пить.
Виктория Суббота налила ей чаю.
– Ещё, – сказала дочь.
Виктория подала ей весь чайник, и девушка осушила его до дна.
– У меня всё тело болит. Что… произошло? А где мой водитель? Мы ехали, ехали по лесу…
– Дорогая, по какому лесу? – заверещала мать и заобнимала ослабшую девочку. – Ты в номере, красотуля ты моя, всю ночь проспала на неудобном диване в лобби отеля, папа тебя из гостиной в спальню перенёс под утро. Представляешь, папуля приехал, вот так сюрприз! Лежи, лежи. Ну перебрала вчера вина, с кем не бывает, наша ты негодница! Но мы с папой ругать тебя не будем. Отдохни, прелесть моя, а завтра поедем на экскурсию.
Оленьку опять уложили спать и побежали умасливать араба-освободителя. Вишневские ликовали и рассыпались в благодарностях, обливались слезами и пожимали руку Спасителю; их горю пришёл конец. От вознаграждения каирец отказался. Тогда Андрей Васильевич решил более не церемониться с гордым мусульманином и выпроводил Дамира за дверь.
Бесплодные расспросы показали, что юная еврейка никак не могла вспомнить ту страшную ночь. И на следующий день она проснулась, как ни в чём не бывало, и на третью ночь спала хорошо, без кошмаров, и к концу недели не заикнулась ни об инциденте, ни о каирце-спасителе. По возвращении в Россию девочка немедленно перешла на домашнее обучение. Олиных друзей – Сашу и Тёму – накормили байками о её неуспеваемости и подростковой хандре. Отец запретил ей гулять по вечерам ни одной, ни в компании друзей (зимой вечер начинался в четыре часа, летом – в девять). Оленька захныкала. Занятия в бальном кружке начинались в пять вечера. «Я не брошу танцы!» – верещала девочка, и папа, строгости которого хватило на полчаса, дал слабину и согласился оставить танцы. Теперь Оленьку подвозили до Дворца творчества на машине и забирали на машине. Саша Чипиров предлагал Вишневскому провожать подругу до дома и отзваниваться каждые пять минут по пути домой, но суровый отец уже никому не смел доверять и потому напрочь отказывался. Отныне Ольга вела жизнь заточённой в башню принцессы, мечтавшей, что однажды непременно явится принц и спасёт её от скучных будней.
Бунтарский дух в ней поутих. Она больше не перечила родителям. Ложилась спать в девять. Отвечала на звонок с первого раза и перестала мучить от природы пышные ресницы тяжёлой липкой тушью. Ей казалось, она всегда так жила. Андрей Васильевич заметил перемену в её характере и пошёл навстречу – разрешил смотреть телевизор, гулять с подругами, пользоваться неяркой губной помадой. Раз в неделю мама давала ей успокоительное лекарство на ночь, которая сама выпивала перед сном – полстакана виски с опиумом. Тогда дочь крепко спала и не жаловалась на кошмары, потому что под утро мало что могла припомнить. Но через месяц «снотворное» дало побочный эффект – Оля начала томиться эротическими снами. Всё чаще ей по ночам являлся чудесный незнакомец с восточным акцентом, который клялся спасти Оленьку из плена коварного мафиози. Во сне он целовал её губы, шею, ступни, обещал увезти в дивную арабскую страну, защитить от любого зла. Чем послушнее Оленька вела себя в реальной жизни, тем грязнее становились её ночные фантазии, которые вертелись вокруг одного-единственного Спасителя из Каира. Она стала придумывать ему имя и биографию, пыталась рисовать его лицо, по ночам зажимала между ног пуховую подушку, представляя, что обнимает его торс. Говорят, мы видим во снах людей, которых встречали в реальности. Но она не могла вспомнить ни одного из папиных деловых партнёров, который был бы похож на него. Где же ты, кто же ты, о великий спаситель?
III
– Оленька Суббота, я слышала, совсем с ума сошла, – бренчала Кассандра. – Тёма сегодня рассказал, что её мамаша усыпляет её опиумом, представляешь? Шестнадцать лет, и уже наркоманка. Ходит, как зомби. Даже школу забросила, теперь на дому учится. И меня ещё обвиняют в том, что я Ничку как-то не так воспитываю!
– Побольше Тёму слушай, – постно промямлила Ирина и остановилась посреди улицы. – Мы точно всё взяли к ужину? Гречка, молоко… А соль у нас осталась, не помнишь?
– Соль – убийца здоровья! Пошли домой скорее.
Кассандра обернулась и увидела, что подруга застыла у входа в ресторан фастфуда. Дивановская вцепилась взглядом в аппетитную рекламу хрустящих пирожков с малиновой начинкой.
– Кась, давай поедим мороженого.
– Здрасьте-приехали! Деньги я тебе откуда возьму?
– Ты права. Дорого, наверное. У меня всего сто рублей. О чём я только думаю, и так вся в долгах…
Из забегаловки, весело смеясь, вышла под ручку молодая пара. Ира проводила их печальным взглядом. Осмотрела свои нестриженые ногти, потрогала ломкие кончики волос, сухие губы. Вспомнила о любезном шатене, который купил ей перцы на рынке в прошлый вторник. Уже неделю они могли ходить по таким кафе и разгуливать по тенистым аллеям. Пакет с гречкой выскользнул из руки, и крупа рассыпалась по асфальту. Кассандра подбежала, подобрала полупустой мешок, запечатала его, засунула в свою сумку, потрясла Иру за плечи, сокрушалась, что тридцать четыре рубля были заплачены зря и завтра снова придётся идти в магазин тратить деньги. Дивановская её не слушала.
– Да что с тобой сегодня? – всплеснула руками Карась.
– Я хочу молочный коктейль, – огорчённо прошептала Ира и поджала дрожащую губу. Всё-таки, несмотря на тяжёлую взрослую судьбу, в душе она оставалась обиженным ребёнком.
– Вот за что я ненавижу влюблённость: она превращает любую умную и зрелую женщину в плаксивую дуру. Так и быть, пойдём в эту твою кафешку, я угощу тебя.
Она подтолкнула Иру к дверям. Девушки зашли и стали осматриваться.
– Вставай в очередь, – распорядилась Кассандра. – Держи деньги, а я займу столик.
– Я боюсь говорить с незнакомыми людьми, – призналась Ира. – Может, лучше ты закажешь?
Кася Карась, которая дрожала даже перед уборщиками и консультантами в супермаркетах, если они оказывались мужского пола, вмиг ускользнула в глубь ресторана и принялась искать глазами свободные места у окна.
Подойдя к кассе, Ирина внимательно начала изучать меню. Кассир, увлечённый разговором с менеджером по поводу повышения, явно не торопился принять заказ. Это играло девушке на руку, давая немного времени определиться с выбором и придумать ёмкую фразу, пока парень молча кивал на каждое слово начальника и нервно поправлял фирменную кепку. «У него красивая шея, – осмелилась подумать Ира, – жаль, что из-за формы не видно всего ост… О господи, о чём я думаю!» Девушка дёрнула плечом так, будто её ударило током. Люди, стоявшие в соседней очереди, синхронно устремили на неё осуждающие взгляды, а женщина позади остервенело цокнула языком.
– Девушка, можно поаккуратнее?
– Извините.
Кончив вести беседу с менеджером, парень повернулся к кассе. И не сумел больше произнести ни слова. Он оторопел, увидев высокую студентку в голубом платье с элегантно убранными «крабом» волосами – ту самую, которую он провожал до остановки неделю назад. Она тоже узнала приятного шатена с рынка и изумилась ничуть не меньше. Ирина мельком взглянула на его бедж. «Кассир Даниил». Даня. Ей всегда нравилось это имя. И оно очень шло его мудрым карим глазам. Эта мысль заставила девушку мило улыбнуться.