Чтение онлайн

Тоска... ветер... безлюдье...

Закрыв ладонями лицо, Небольсин заплакал, и это видели все.

Спиридонов тоже спрыгнул под насыпь: он сразу все понял. Ему не хотелось сейчас смотреть на то, что разрыл Небольсин среди сугробов. Но взгляд упал искоса, невольный, - и увидел чекист... Он увидел всю неприглядность людского праха: истлевший погон прапорщика на шинели, клочья нетленных рыжих волос, облипавших оскаленный череп.

– Это... Соня!
– сказал ему Небольсин.
– А он вот тут, где-то рядом с нею... Остальные тоже здесь, двадцать три человека...

Схватив инженера в обнимку, Спиридонов потянул его в вагон.

– Пойдем, пойдем. Не мучь себя, Константиныч, ей-ей, ничем не поможешь. Таких-то могил, ежели у каждой нам остановки делать, так мы и до Мурманска не доберемся...

И, сказав так, махнул в сторону паровоза:

– Машинные! Крути далее. Остановка была по частному поводу и боевого значения не имеет!

От переднего вагона, где размещались партизаны Колицкого отряда дяди Васи, пробежал вдоль всего эшелона боец.

– Впереди дрезина!
– кричал он.
– Эй, Спиридонов, где он?

Иван Дмитриевич уже шагал в головной боевагон, крепко ставя ноги на площадках переходов, лязгающих и воющих под ним. Осатанело неслись мимо шпалы, в ряби и грохоте, выли рельсы, стелясь.

Телефонист прижимал трубку зуммера к вспотевшему уху.

– Что сказать на паровозы?
– спросил.

– Скажите: пусть едут, как ехали...

С площадки, где торчал одинокий пулемет "шоша", уже открывалась дорога - дорога, до самого океана. Спиридонов и без бинокля отчетливо видел, как ползет впереди жучок дрезины с бронеколпаком. Напором ветра прижимают к стене, высекались из глаз ледяные слезы, но ветер был чист - без единой соринки, как и положено в зимней тундре.

"Мурманчанин" нагонял дрезину: два локомотива терлись локтями - в яростном паре, в масле и горячности неустанного бега. Но, видать, на дрезине были не простаки: бронеколпак развернулся, сыпанув по составу затяжной очередью (патронов не пожалели).

Спиридонов захлопнул за собой блиндированную дверь.

– Пусть нажмут!
– крикнул телефонисту, и тот передал:

– Машинные, клади березу... оставь осину!

Удиравшие на дрезине попали впросак: теперь им не было смысла останавливаться - их бы расплющило натиском брони, прежде чем беглецы успели бы махнуть под насыпь. Разрывные пули крепко и больно стегали по блиндам переднего вагона.

– Приготовься, товарищи, - тихо приказал Спиридонов.

Бойцы заталкивали в оружие свежие обоймы, снимали шинели, чтобы быть налегке для боя. Спиридонов, стережась пуль, искоса выглянул в окно. Ага! Дрезина мчалась уже под самыми буксами вагона, в прорези бронеколпака, над самым прицелом, Иван Дмитриевич увидел узкие от бешенства щелки чьих-то глаз... Две пары глаз!

Удар! И сразу завизжали тормоза, бронепоезд вздрогнул, осаживая назад, - это машинисты дали контрпар.

– Вперед!
– И распахнули настежь двери...

Дрезину ударом букс отбросило в сторону, два человека улепетывали прочь, цепляясь за кусты, они тонули в сугробах.

Их, конечно, взяли сразу - взяли обоих. Живыми, теплыми.

Это были поручик Эллен и "комиссар" Тим Харченко...

– Можете опустить руки, - распорядился Спиридонов и затолкал обратно в кобуру свой тяжелый и длинный маузер.
– Кому я сказал: бросай оружие!

Бросили в снег оружие, и Эллен сунул руки в карманы шинели (на это тогда, в горячке, не обратили внимания).

– Товарищи... ридные, - заговорил вдруг Харченко.

– Цыц!
– велели ему.
– Не роднись!

Довели до вагонов. Вскрыли чемодан, набитый фунтами.

– Унести под расписку начфина...

Каратыгинский чемодан утащили бойцы.

– Ну, ты, - сказал Спиридонов поручику Эллену, - ты отойди в сторонку. С тобой разговор будет особый. И не со мною, а займутся тобой другие люди... повыше меня да поумнее!

Эллен, усмехнувшись, покорно и молча отошел от Харченки.

– А с тобою, Харченко, - сказал Спиридонов, - разговора вообще у нас не будет. Шлепнем - и всё! Хотя и не видались мы с тобой никогда, но я о такой суке, как ты, немало наслышан...

Харченко затравленно озирался:

– Граждане... вышла ошибка! Все силы свои до последнего издыхания согласен угробить на народ... А может, я нарочно стал комиссаром, чтобы вам помогать? Ну, кто из вас теорему товарища Гаккеля знает?

Никто, увы, не знал теоремы Гаккеля (даже Небольсин).

– Не разводи баланду, и без того тошно, - сказал Спиридонов, поворачиваясь к вагону.
– Умей помереть, Харченко, чтобы мы тут с тобой не возжались... У нас нет времени!

– Товарищи!
– зарыдал Харченко.
– Кого стрелять будете? Комиссара стрелять, да? Да я ж сын народа... кровью своей... Ежели не верите, любого с "Аскольда" спросите.

– А где "Аскольд"?

– Увели его проклятые интервенты... увели союзники!

– Союзники...
– грубо выругался Спиридонов.
– Какой ты для нас комиссар? Ты - шлюха продажная, тебя кто хотел, тот и ставил раком на любом перекрестке.

– Послушайте, уважаемый!
– раздался голос Эллена.
– А мне что, так и стоять тут, выслушивая эту ахинею?

Грянул выстрел.

Это Небольсин выстрелил в Эллена - в упор.

– Брось!
– гаркнул Спиридонов.

Эллен стоял - как ни в чем не бывало, только синева обозначилась под его глазами - резко-резко.

– Плохо стреляешь, Аркашка!
– сказал он с язвой.

Спиридонов вырвал из пальцев Небольсина браунинг, когда-то подаренный на дружбу; рука уже вздернулась, чтобы дать (опять-таки по дружбе) хорошего леща.

– Ну, Константиныч, - сказал в гневе, - другому я такого самоуправства не простил бы... Только из уважения к тебе. Уйди от греха. И никогда не лезь в мое дело, как я в твое не совался!

Небольсин, качаясь, поднялся в вагон. Остановившись на площадке, он злобно выкрикнул в сторону поручика Эллена:

– Правда - на моей стороне! А я тебе предрек: ты будешь мертвым... ты будешь мертвым, подлец! За всех тех мертвых, которые сейчас лежат вдоль дороги...

На снегу совсем замирал Харченко: трусил.

– Харченко, умей помереть, - повторил ему Спиридонов. Харченко не умел помереть. Дело даже не в пуле. Пуля - дура, это верно. Дело в том, как ты встречаешь свою последнюю пулю. Харченко слопал ее, стоя на коленях...

– Готов?
– спросил Спиридонов.
– Проверьте.

– Готов, - ответил боец, заглянув в лицо убитого.