Чтение онлайн

– Адмирал Кэмпен, - сказал дерзко, - выражает неудовольствие, что крейсер салютовал ему только одиннадцатью залпами. Мой адмирал в чине бригадном, ему положено слышать в свою честь тринадцать залпов.

Матросы-комендоры уже начинали расходиться от пушки.

– Первая!
– крикнул Басалаго.
– Расшнуровать обратно, два холостым добавь...

От пушки - выкрик, совсем невежливый:

– А ты кто такой?

– Флаг-офицер, состоящий при мурштабе.

– У нас свой штаб, - ответили.

Суб-лейтенант с линкора "Юпитер" ждал.

– Мой адмирал тоже ждет, - сказал юноша улыбаясь.

Из люка вылез на палубу унтер-офицер с отверткой в зубах.

– О чем тут спор?
– спросил.

– А кто ты такой?
– сказал ему Басалаго.

– Гальванный унтер-офицер статьи первой Павлухин, член судового ревкома.

– Вот вас-то мне и надо, милейший! Соизвольте велеть своим матросам расшнуровать первую и добавить два холостых.

Павлухин помахал отверткой:

– Ребята! Традиций флота не нарушать... Два - в небо, чтобы чертям тошно стало, вжарь!

– Пожалте, - отозвались с пушки, срывая чехлы. Дважды, оглушая залив, грохнула пушка.

Понемногу успокоились чайки, опять присаживаясь на воду. Суб-лейтенант глянул с высоты борта (примерно как с крыши трехэтажного дома) и ловкой обезьяной совершил прыжок на шкентель с мусингами. Быстро и умело спускался на катер.

– Олл райт!
– гортанно выкрикнул англичанин на прощание.

Басалаго задумчиво стоял возле борта. Под ним - вода, темная, и мощный отлив выносил от самой Колы в океан водоросли, дохлую рыбу, пустые консервные банки. И вдруг - вспомнил.

– А мичман Вальронд, - спросил, - где?

– Целехонек, - ответил ему Павлухин.
– Ваш мичман Вальронд честь честью справил со мною дружескую отвальную в мюзик-холле Лондона и ушел... по-английски не попрощавшись!

Басалаго ответил:

– Вальронд покинул крейсер - в это верю. Но вряд ли мичман Вальронд справлял отвальную именно с вами.

– Как знать...
– улыбнулся Павлухин.
– Всяко бывает...

Басалаго примерился к броску, криком подзывая свой портовый катер, чтобы моторист подвел его под шкентель с мусингами.

За спиною лейтенанта переговаривались матросы:

– То англичанин, нация морская. А эти... наши... баре!

Один прыжок и тело, пролетев над кипящей водой, повисло в воздухе. Басалаго сначала насладился удивлением аскольдовцев, а потом, вися на руках вровень с палубой, прокричал им:

– Я вам не барин... Как представитель Центромура я приду сюда снова. И наведу порядок на крейсере... ррреволюционный!

– Какой порядок?
– кинулись к борту матросы.

– Порядок революции.
– И соскочил вниз, балансируя на шаткой палубе катера.
– Полные обороты, - велел он в машину.
– Подойти под трап "Юпитера"...

Павлухин раскрыл дверь и переступил через комингс, который до революции имели право перешагнуть только командир крейсера, военно-морской министр или император России...

Самокин собирал в чемодан вещи: белье, книги, японские безделушки. Придавил чемодан коленом - щелкнули застежки.

– Вот и все, - сказал, выпрямляясь.

Павлухин глянул в кругляк иллюминатора, где виднелись жалкие строения города-недостройки, и опечалился:

– Дыра...

– Ошибаешься. Это тебе не дыра, а - окно в мир. Такое же, как когда-то Петербург, только еще шире, еще просторнее. Погоди, здесь еще будет такое... А вообще-то, - закрутил усы Самокин, - отчасти ты прав: после Сингапура, Тулона, Лондона... дыра!

Помолчали. Ветер из иллюминатора стегал кондуктора прямо в затылок, лохматя ему волосы...

– Значит, так, - заговорил Самокин.
– Главное здесь сейчас это Центромур. Но он подчинен Целедфлоту, что в Архангельске. Будет тебе трудненько, Павлухин... Глотки у всех здоровые. И будут драть их пошире. Теперь народ стал смелее. В случае чего, и ножик под ребро пустят... Настоящих моряков-балтийцев здесь нет. Опитки да объедки - возьми, боже, что нам негоже... Рассчитывай на пополнение, что прибыло в команду, советовал Самокин - вот Кочевой, Власьев, Кудинов...

– Понимаю, - кивнул Павлухин.
– Кочевой, Власьев, Кудинов Митька. У этих, правда, головы на пупок не завернуты.

Самокин вскинул в руке чемодан - примерился, как нести.

– Совжелдор, - сказал он вдруг, - это в Петрозаводске, и туда нам не статья: дело не морское, а путейское. Питер за дорогу эту ни зубов, ни крови не пожалеет... Будем драться!

– Ты думаешь?
– не поверил Павлухин.

– Еще как! А тебе, дружище, дорога прямая - в местный Центромур.

– Да как выберут?

– Пройдешь... Все-таки наш "Аскольд" - посудина первого ранга. Не только матросы, но сама броня и сам калибр за тебя голосуют. И запомни, Павлухин, намертво: боезапаса не сдавать! Что угодно - без штанов останьтесь, а погреба берегите.

– Ясно, - сказал Павлухин.

– И еще, - добавил Самокин, расхаживая по каюте, сразу ставшей для него чужой и пустой.
– Старайся попасть в Целедфлот, потому что в Архангельске есть наши. Сцепись с тамошними большевиками в одну хватку. Запомни вот это имя...

– Говори, запомню!

– Николай Александрович Дрейер, поручик Адмиралтейства.

– Поручик?

– Чего вскинулся?
– осадил гальванера Самокин.
– Сядь, не дури... Поручик Дрейер окончил Морской корпус, но ему даже мичмана ради смеха не дали. А поручика... За что? А вот за то, что он марксист. В Архангельске он главный оратор от большевиков, и ты еще полюбишь его.

– А как найти этого Дрейера?

– Он плавает штурманом на военном ледоколе "Святогор", что построили для нас в Канаде. Организация в Архангельске, - продолжал Самокин, конечно, слабенькая. Но большевики все же есть. А здесь - дыра, ты прав! Кораблей много, верно: Но половина английские да французские. И заметь, главный калибр все время расчехлен... Черт их там разберет, что они про себя ночью думают!

– Неужто на такой прорве кораблей, - сказал Павлухин, - и все мозги у братвы набекрень?

– Были бы у них мозги нормальные, - ответил Самокин, - так они бы за Милюкова не держались... Пошуруй, конечно. И на флотилии. И на дороге. Путейцы народ бродяжий, на месте не сидят. Катаются. До Питера и обратно... Ну, что загрустил?

– А чему тут радоваться? Дела неважные... И ты улепетываешь.

– Надо. Так надо.
– Самокин хлопнул его по плечу и снова вздернул чемодан за ручку.
– Тяжеленный, дьявол... Набрал барахла за двенадцать лет службы. Ну, а теперь, Павлухин, должен я сказать тебе одну вещь. Очень опасную: она требует разума, спокойствия и выдержки.