Чтение онлайн

– Это ты к чему меня готовишь?

– К разговору о нашем каперанге Ветлинском.

– А что? Он вроде бы все понял... все принял.

– Верно. И все как будто принял. Но перед этим он, только он один, был повинен в расстреле четырех в Тулоне. И наш атташе Дмитриев в Париже и сам следователь были против расстрела!

Павлухин наступал на Самокина:

– И ты знал? Ты знал? И - молчал?

– Знай и ты. Молчи и ты.

– Как же это?

– А вот так... Через мои руки прошли все шифровки. Помочь я ничем не мог. Вся борьба за жизнь четырех между Ветлинским и посольством была у меня перед глазами.

– И молчал?
– не мог простить Павлухин Самокину.

– Правильно, что не сказал. Угробить человека легко. А кто крейсер доведет до Мурманска? Ты, что ли? А корабль необходимо сохранить... для революции. Вот и молчал.

Павлухин потер один кулак о другой:

– Ну теперь-то мы дома... Крейсер он привел.

– Будь разумнее, Павлухин, - сказал ему Самокин.
– Революция не состоит из одних расправ и выстрелов. Время еще покажет, что такое Ветлинский. Может, он еще шерстью наизнанку вывернется? И даже будет полезен?

– Кому?

– Службе, дурак ты такой... Службе!

– Да не верю я в это.

– А я и не настаиваю, чтобы ты на каперанга крестился. Но надо еще проверить - что скрывается за его речами.

Звякнул звонок, откинулось в переборке окошечко из радиорубки. Самокин перенял бумагу, как в старые времена.

– Это же не шифровка!
– сказал он.
– Так чего суете мне?

– Все равно. Тебе ближе. Ты и передай командиру.

– А что там?
– вытянул шею Павлухин, подозрительный. Самокин глянул на бланк и хмыкнул:

– Сам Керенский вызывает нашего Ветлинского в Питер.

– Зачем?

– Этого не знает пока и сам Ветлинский. Очевидно, Керенский имеет на него какие-то особые виды... Неспроста!

Самокин поднялся на мостик. В шубе и валенках дрог на ветру сигнальщик. Увидел кондуктора и стал ругаться:

– Ну и закатились мы. Если так на солнце зубами ляскать, так что же зимой-то будет? Во климат, провались он, холера... там уже цветы вижу, на сопках, а за цветами лед не тает.

– Отщелкай на СНиС, - попросил Самокин сигнальщика, - пусть ответят нам, если сами знают: когда питерский уходит?

Под ширмами прожектора узкими щелями вспыхнул ярчайший свет дуги. Сигнальщик проблесками отщелкал на пост вопрос: створки ширмы то открывали, то гасили нестерпимое сияние дуги, устремленное узким лучом прямо в пост СНиСа.

– Есть, - сказал.
– Проснулись, сволочи... отвечают.

– Читай, - велел Самокин.

Теперь такой же луч бил в мостик "Аскольда".

– Курьерский... отходит... И спирту просят!

– Ответь им: спасибо. А спирт - в аптеке.

Берег "писал" снова, и сигнальщик прочел в недоумении.

– Эй, Самокин! Советуют нам пушку продать.

– Начинается... анархия, мать порядка, - выругался Самокин.

Уже надев шинель, он подхватил пудовые книги кодов, отнес их в салон. Ветлинский спал, похожий на мертвеца, и ветер стегал бархатные шторы, раздувая их сырым сквозняком. Поверх книг Самокин положил распоряжение главковерха Керенского и вышел из салона... Навсегда! Навсегда!

На трапе он поцеловался со всеми, кто встретился ему. И всю ночь кондуктор-большевик мирно спал в вагоне, бежавшем через лесистые тундры. Самокин не знал еще, что его ждет в Петрограде, как не знали того и те, кто оставался в Мурманске.

* * *

Вид Мурманска приводил Власия Труша в трепетное содрогание. "Во, лафа выпала!
– думал он.
– Небось в эдакой трущобе и жрать подают одни сухари... Ежели, скажем, по три рубля рвануть за каждую банку? Сколько же это будет?.."

Подсчитал и снова впялился в иллюминатор: "Да что там три! Нешто в эдаком краю, где ништо не водится, и по пятерке не накладут?" И с упоением наблюдал он всю мурманскую разруху и неустроенность окаянной человеческой жизни. "О себе тоже, - размышлял, - забывать не стоит..."

С такими-то вот мыслями, полными самого благородного значения, боцман Труш и вышел в середине дня на каменистый брег земли российской - земли обетованной.

– Эй!
– окликнул прохожего.
– А главный прошпект где?

– Где стоишь, там и будет главный.

– По шпалам-то?

– Милое дело, - ответил прохожий.

"Пройдусь разведаю", - решил Власий Труш и, выпятив грудь, закултыхался по шпалам.

И вдруг... О эти "вдруг"! Как они играют человеком!

Сидела на ступеньках вагона баба, держа на коленях младенца. А сей исторический младенец играл пустой банкой из-под ананасов. Как раз той фирмы, какую закупил в Сингапуре и сам Власий Труш... Боцмана малость подзашатало, и он долго озирался вокруг, словно перед злодейским убийством.

Потом заботливо склонился над младенцем, приласкал его.

– Так-так. На солнышке греется... Балуется, значит!

– Руки все вымотал, - печаловалась баба.
– Уж я порю его, порю... Никакого толку!

– Тя-тя... Тя-тя...
– пролепетал младенец.

– А баночка-то, - схватился Труш за жестянку, - красивенькая... Где взяла?
– вдруг гаркнул он на бабу.
– Отвечай!

– О чем ты, родимый?
– испугалась баба.

– Отвечай, где взяла ананасью банку?

– Батюшка милый, да пошла до лавки и свому огольцу купила.

Труш развернул в руках платок, остудил лицо от пота.

– Купила?
– засмеялся.
– Да что ты врешь, баба? Это же господская штука... Три рубля банка стоит. Где тебе!

– Не сочиняй ты, - обиделась баба.
– Налетел, будто я украла... Эдакого-то добра у нас много. Вот картошки нет, картошка в этих краях дорогая. Три рубля одна насыпочка стоит. Да вить... насыпать разно можно. А это - тьфу, ананасина твоя!

– И он, твой шибздик... что? Никак съел?

– Съел, батюшка. У него пекит хороший. Все руки, говорю, отмотал мне, проклятый...

– Сколько же ты заплатила за банку?

– А сколько? Как все, так и я... за полтинник. У гличан, слышь-ка, такого барахла много навезено. Вот мы и кормимся...