Чтение онлайн

– Уверены?
– спросил Павлухин и наказал рассыльному.
– Пускай баталеры мне паек пишут... Командирован от ревкома. Дела не указывать. Печать у меня! Нет, - задумался потом, - на тральцах не пойду, еще прицепятся. "Соколицу" дождусь, там меня в команде знают немножко. Это вернее!

Небольсин поднялся:

– Кажется, я не ошибся в вас, Павлухин.

– Да погодите хвалить. Схожу до Архангельска потому, что там есть организация. Там мои товарищи по партии. Зубами вцепимся, а эти пять миллионов хлеба за границу не выпустим!

Прощаясь, Павлухин вдруг задержал Небольсина.

– Я только не понимаю вас, - сказал он прямо.
– Ежели в Архангельске, случись так, меня спросят, то ссылаться на вас? Или не стоит?

– Лучше не надо... Да-да! Не надо!
– заторопился путеец.

– Понимаю, - догадался Павлухин.
– Где узнал - мое дело.

– Вот именно: ваше дело...

Последний катер доставил его на берег. Темная фигура мурманского филера откачнулась от фонаря. Дуя на озябшие пальцы, филер огрызком карандаша записал на грязной манжете: "Инж. Н-н был на Аск.". И на следующий день поручик Эллен, встретив Небольсина за табльдотом в столовой, подмигнул ему:

– А ты вчера тоже спекульнул?..

"Пусть будет так. Пусть думают, что я спекульнул. Но неужели тупик дистанции может стать тупиком жизни?.."

Глава седьмая

Просто удивительно, как быстро вызрела на Мурмане диктатура Ветлинского! Это было неожиданно для многих: контрадмирал возымел права наместника громадного края. Отныне он стал властен над душами не только военными, но и сугубо гражданскими. Все, начиная от кораблей и кончая артелями гужбанов-докеров, - все подпало под его суровую, неласковую руку.

Начальником штаба Главнамура стал, как и следовало ожидать, лейтенант Басалаго; да еще начмурбазы кавторанг Чоколов, запивоха известный, сделался помощником Ветлинского в его начинаниях. Возле этих людей, хитрый и нелицеприятный, околачивался постоянно и Брамсон - как правовед, как администратор.

Англичане сразу почувствовали, что новый главнамур{12} отводит им обширную акваторию рейда, но... ничего больше... Однако Ветлинский нашел противника своей политики справа от себя - лейтенант Басалаго считал, что контр-адмирал перегибает палку. Причем даже во вражде отношения между главнамуром и флаг-офицером сохранялись дружескими, что не мешало им разговаривать достаточно резко...

– Я, - утверждал Ветлинский, - не выживаю англичан отсюда. Их корабли стояли здесь до меня - пусть стоят и при мне. Но нельзя давать англичанам повода для проникновения в наши, русские, дела.

– Англичане могут обидеться и - уйдут!

– Пусть уходят.

– Но без союзников мы погибнем.

– Нет, - настаивал главнамур, - мы не погибнем, ежели будем работать, карать, плавать, воевать. Мы с вами здесь хозяева... мы! При чем здесь англичане? Хотят тралить? Пожалуйста, весь полярный океан к их услугам: тральте. Хотят иметь базу? Я отдаю им половину рейда... Слава богу, Кольский залив - такая гавань, в которой можно поставить на якоря флоты всей Европы! Но за стол, за которым сижу сейчас я, адмирала Кэмпена я не посажу - у него свой имеется... в Англии!

– Вы поймите, - убеждал Басалаго, - у нас котлы едва-едва на подогреве. Флотилия даже не дымит. Никто не хочет нести вахты. Анархия! Не станете же вы отрицать, что союзники сейчас являются на Севере именно той силой, которая и оберегает нас от немецкой экспансии. Убери отсюда англичан, и с океана сразу войдут сюда германские корабли... Разве не так?

– Потому-то, - отвечал Ветлинский, - я и не убираю британцев отсюда. Пусть дымят сколько им влезет, и пусть этот дым щекочет ноздри кайзеру Вильгельму... Но есть предел. Есть граница во всем, даже в дружбе: от и до! А далее - ни шагу. Далее - Россия! Далее кончается союзная дружба и начинается враждебная интервенция...

Главнамур вызвал к себе командира "Бесшумного". С бородой, завитой мелкими колечками, словно у ассирийского сатрапа, навытяжку предстал перед ним князь Вяземский.

– Гражданин князь, - спросил у него Ветлинский, - какой номер готовности несет ваш эсминец?

– Готовность - ноль, в уставах не обозначенная. В дополнение ко всему есть реврез (точнее, революционная резолюция), в которой матросы постановили лишить меня командования эсминцем.

– Хватит с них каперанга Короткова!
– ответил главнамур.
– Вас я отстоял. Как самого боевого офицера флотилии. Англичане упрекают нас, что мы перестали воевать. Они правы, черт их всех побери: флотилия занята митингами, а немцы в горле ставят мины... Мы пишем резолюции, а немцы варварски топят даже иолы с женщинами. Мы должны доказать адмиралу Кэмпену, что он не одна собака в этой деревне... Есть еще доблесть русского флота. И она всегда при нас, прежняя! Князь, сможете ли вы выйти за Кильдинский плес?

Миноносник запустил пальцы в рыжую бороду.

– Почему так близко?

– До Териберки?

– Можем и дальше.

– Замечательно!

– Но, - сказал князь Вяземский, - известно ли вам, что флотилия самодемобилизована? Вот так... Выйти в море, имея на борту десять человек команды, - это прекрасный способ для самоубийства. Торпедные аппараты в ржавчине, и я не удивлюсь, если при залпе торпеды рванут в трубах. Моя борода будет вознесена прямо к небесам! Вы говорите - немцы у входа в фиорд. В чем дело? Пусть входят... Я готов кричать им: "Хох, кайзер!" Лучше немцы, нежели эти... Вы понимаете, господин контрадмирал, кого я имею в виду!

– Значит, вы отказываетесь вести эсминец?

– Нет, Кирилл Фастович, вы не так меня поняли... Князь Вяземский, если его воодушевить мадерой (а еще лучше - хересом), выведет свой миноносец в море - даже без матросов! Меня расстреляют немцы. Но это будет смерть на мостике, возле боевого телеграфа. Смерть с мадерой... или с хересом! Во всяком случае, я не буду зависеть от резолюции, принятой на митинге.

– Выйти надо, - закрепил разговор Ветлинский.

– Будет исполнено, господин контр-адмирал. Позвольте мне добрать команду до штатного расписания у англичан?

– Ни в коем случае! Доберите комплект с любого нашего эсминца. И какую бы помощь вам англичане ни предлагали, вы не должны принимать ее... Вы что-то хотите сказать, князь?

– Да. Хочу. Прямо от вас я заверну в британское консульство и возьму у них на время похода, как брал всегда, бинауральный тромбон, без которого мне в море просто нечего делать.

Лицо Ветлинского передернула судорога.

– Хорошо, - разрешил он.
– Один тромбон. И ничего больше.

* * *

За островом Кильдин, что вылезал из океана острым таинственным утесом, напоминая картины Бёклина, с его неземным волшебством, - уже открывался океан; там косо валил снег, облепляя мачты и мостик. Привычно вздыхали машины. На качке порывисто сотрясалась палуба, исхлестанная пеной. Стрелка кренометра гуляла под мокрым стеклом; иногда ее "зашкаливало" - она упиралась до кромки предела; такой гиблый крен - это тебе не качели на ярмарке... Немало уже кораблей перевернулось в полярном океане кверху килями.

Вяземский сидел в рубке, бросая взгляды на матовую картушку компаса, которая плавала в голубом спирте, и пальцем ковырял пробку в бутыли.

– О дьявол!
– ругался он.
– Я так отвык от моря, что стал забывать штопор... на берегу.
– Большие красные галоши (как у дворника) облегали княжеские валенки.

За Кильдином было чисто. Бинауральный прибор для поиска на глубине вражеских подлодок, взятый напрокат у британского консула, неустанно щупал океанские толщи. От гидрофонов, приделанных к днищу эсминца, тянулись провода к тромбонам на мостике. А мундштуки приборов были вставлены в уши князя Вяземского, и он был похож на врача, который прослушивает грудь больного...