Чтение онлайн

– Ага, вот вы где... Как можно скорее в штаб, быстро.

В штабе его ждали Ветлинский, Басалаго, Чоколов, Брамсон.

– Я нужен?
– спросил Небольсин.

– Да, - ответил Басалаго, не повернув головы.

– Вы прямо с собрания? Какова резолюция?

– Меня сорвали со стула... Но, судя по настроению солдат и рабочих, резолюция будет за поддержку Советской власти. И конечно же, за мир... за любой мир! Только бы мир...

– Это стихия, - просипел Брамсон, ерзая глазами по полу.
– Со стихией всегда трудно бороться. Нужен голод, чтобы народ опомнился... Нужен Бонапарт! Нужен Иван Грозный!

– Перемелется, - отмахивался Чоколов (уже хмельной).

– Закройте двери, - велел Ветлинский.
– Садитесь...

На зеленом сукне стола, под светом казенной лампы, легли руки заправил Мурманска - руки адмирала, руки флаг-штабиста, руки портовика, руки прокурора и руки путейца. Все они были разные, эти руки, и все не находили себе места.

Ветлинский вынул из кармашка брюк старенькие часы, выложил их на середину стола перед собравшимися.

– Дело, - сказал он, - только дело... Несомненно, резолюция матросов, солдат и рабочих сегодня, когда страсти особенно накалены, будет за Ленина... Говорить всем кратко! У нас три минуты. Повторяю: Главнамур должен быть категоричен и краток. Архикраток, чтобы мы с вами, господа, успели опередить резолюцию... Кто первый? Вы, лейтенант?

Басалаго с хрустом разомкнул сильные пальцы:

– Советская власть не продержится и трех дней.

– Вы?
– кивнул Ветлинский в сторону Брамсона. Брамсон сказал, что думал:

– Керенский завтра вернется и свернет шею большевикам.

– Вы?
– Кивок Ветлинского в сторону Чоколова. Чоколов только отмахивался:

– Надо признать Советы, чтобы уберечь себя от эксцессов.

– Вы?
– Вопрос в сторону Небольсина.

Небольсин подумал и закрепил разговор:

– Новую власть надо признать как неизбежное явление...

Контр-адмирал, явно довольный, убрал со стола часы.

– Вот и все, господа! Я очень рад, что вы отнеслись к разрешению этого сложного вопроса вполне разумно. Без лишнего пафоса, спокойно и деловито. Вот теперь, - сказал Ветлинский, - мы начнем укреплять власть на Мурмане...

– Коим образом?
– ехидно спросил его Брамсон.

– Через Советы, - ответил Ветлинский.
– Внимание, за читываю свой приказ... Пункт первый: "Для блага всего края я, со всеми мне подчиненными лицами и учреждениями, подчиняюсь той власти, которая установлена Всероссийским съездом рабочих и солдатских депутатов..." Так?
– спросил он собрание.

– Допустимо, - согласился Басалаго, нервно вскочив.

– В этом что-то есть, - сказал хитрый Брамсон.

– Прилично, - буркнул Чоколов.

– Вполне...
– хмуро поддержал Небольсин.

Ветлинский встряхнул в руке бумагу.

– Пункт второй: "Памятуя об ответственности перед родиной и революцией (выпуклые глаза контр-адмирала обежали лица людей, сидевших перед ним), я приказываю всем исполнять свои служебные обязанности впредь до распоряжений нового, Советского правительства..." Все, господа! Лейтенант Басалаго!

– Есть!
– вскинулся тот, всегда в готовности.

– Немедленно поспешите в краевой клуб. Выскажите перед митингом полную готовность Главнамура поддержать новое правительство Ленина. И зачтите им этот приказ... Сразу! Мы наверняка еще успеем перехватить их резолюцию...

Так и случилось. На трибуну, запыхавшись, влетел лейтенант Басалаго, мокрая прядь упала ему на лоб.

– Свершилось!
– выкрикнул начштамур в темноту зала, жарко дышащую на него.
– Слабая и немощная власть Временного правительства, власть бюрократии и буржуазии, пала... Мы, представители командования и передового русского офицерства, счастливы заявить здесь, что пойдем в ногу с трудовым народом!

– Уррра-а-а!
– всколыхнулся зал.

– И мы надеемся, - продолжал Басалаго, - что Россия, в руках правительства новой формации, даст изможденному русскому народу покой благородного мира (после победы!
– добавил он)... и внутреннее устройство в рамках демократии и свободы. Да здравствует власть Советов!
– закончил Басалаго.

Мишка Ляуданский, пристроясь на краю стола, быстро перебелял резолюцию, вставляя в нее обороты речи, свойственные лейтенанту Басалаго.

– Совжелдор против!
– раздался голос Каратыгина.
– Совжелдор призывает не подчиняться большевикам и свергнуть власть узурпаторов.

Басалаго тряхнул головой, отбрасывая с мокрого лба жесткую прядь волос, на которой еще таял снег.

– Я не политик, - ответил он.
– Я только выразил генеральное мнение Главнамура, которому принадлежит власть на Мурмане.

– Это предательство Главнамура!
– Новый голос. Басалаго впился в потемки зала, выискивая того, кто кричал.

А там, где-то далеко-далеко, в самой глубине барака, мерцали погоны, и он узнал кричавшего. Это был его приятель по штабной работе - тоже лейтенант флота - Мюллер-Оксишиерна.

– Я вас не знаю, - сказал приятелю Басалаго, и зал снова стал ему аплодировать, потому что его-то как раз хорошо все знали...

Но тут от дверей кто-то доложил хрипло:

– Получена телеграмма. В Москве восстание против большевиков... Москва не принимает Советской власти!

– Вот оно!
– завопил Каратыгин.
– Начинается...

Через толпу, выдирая полы шинели из плотной давки, пробирался на выход лейтенант Басалаго. Глянул на Небольсина, шепнул:

– Пошли, надо подготовить составы новых ревкомов.

Небольсин в растерянности перетаптывался на месте.

– Вы же слышали, Мишель? В Москве...

– Пошли, пошли, - говорил Басалаго.
– Здесь больше нечего делать. Это как раз та музыка, которую можно играть с любого конца. А сейчас мы держимся. Мы у власти. И Советы, как и ревкомы, будут наши...

Хлыщеватый лейтенант Мюллер-Оксишиерна подошел к Басалаго и сложенными в руке перчатками хлобыстнул его по лицу.

– Предатель, - заявил он ему.

Басалаго даже не обиделся.

– Дурак ты, - ответил.
– Я думал, что ты умнее...

* * *

Строгая четкость "Аскольда" одним своим видом подавляла неразбериху Мурманского рейда, и потому-то Харченко, как представитель этой мошной боевой машины, легко перескочил в ревком: он уже входил во вкус. Его поперло, его понесло!

– Перьво-наперьво, - заявил Харченко, - я согласен с товарищем Ляуданским, который мудро говорит: "Революция - это вам не шлынды-брынды". И в самом деле, ежели присмотреться, то что мы видим? Кого-то лупят, кого-то давят, что-то кричат. Кого лупят? Конечно, начальство. Кого давят? Конечно, офицеров. О чем кричат? Конечно, о свободе... Вот тут-то я, признаться, и не понимаю. Товарищи!
– пустил слезу Харченко.
– Ридные мои! Где же та свобода, из-за которой льются потоки трудовой крови? Я кровью своей выслужил себе вот эти погоны, а мне за это - штык в пузо? Так прикажете понимать?