Из жизни читательницы
Шрифт:
Не успели мы с Людкой опомниться, как были с почестями усажены на необъятных размеров диван и отгорожены от мира столь же необъятным столом. Закуска в этот раз была, по Римкиным масштабам, скромная: голубцы в виноградных листьях, крабовый салат и фасоль в двух видах – маринованная и в паштете. Из напитков Аветик ограничился двумя бутылками «Хванчкары».
А тоненькая пятнадцатилетняя Жанна была на подхвате: бесшумно меняла тарелки, расставляла бокалы и подносила салфетки и воду. В ее чертах лица яркая Римкина красота сочеталась с кротким мечтательным выражением Аветика. Время от времени Римма, по своей привычке, сжимала дочь в коротком мощном объятии. Мне всегда кажется, что Римус пытается и никак не может передать хрупкой Жанночке избыток своей жизненной энергии.
Смешно сказать, но в гостях у Римки и Аветика, особенно после пары тостов, я начинаю чувствовать себя армянкой. Мне чудятся вокруг голоса, смех, словно собрались вместе множество братьев и сестер, с которыми играли в детстве. Присутствуют также нарядные тетушки с роскошными именами – тут и Жанна, и Джульетта, и Жаклин, и Мадлен, – с пышными волосами, убранными наверх, или на одну сторону, или с моднейшей стрижкой; и дядюшки, все щеголеватые, при галстуках – веселые, моложавые. А на почетном месте престарелые, но все еще весьма бодрые бабка и дед, а возможно, прабабка и прапрадед (у старушки темное платье с белым кружевным воротником, у старика – костюм-тройка). И все так чинно сидят бок о бок за столом, и переглядываются, и провозглашают величественные тосты, и отпускают шуточки, и не спеша отведывают кушанья. Но что объединяет их? Неужели только шашлык-антрекот и голубцы «долма» в виноградных листьях? Женщины вполголоса обмениваются рецептами закусок и приправ, жалуются: раз в жизни как следует, в ниточку, выщипала брови – а теперь вот не растут, и Арут ругается! Мужчины ведут свой отдельный разговор на другом углу и время от времени вдруг взрываются хохотом, не доводя, однако, его причины до ушей всех присутствующих. И возможно, здесь же решится какая-то проблема (хоть в общем-то я терпеть не могу это холодное иноземное слово, равно чуждое русскому и армянскому языку), кто-то подскажет, куда устроиться на работу, и даст телефон, а кто-то вспомнит адрес отличной портнихи или пообещает помочь с достройкой дома. И кажется, что сама жизнь тихонько кружит вокруг этого стола, над бокалами с вином и горками всяческой снеди на блюдах, тарелках и салатниках. Грянет вдруг короткий, в несколько слов, анекдот, за ним взрыв хохота и неожиданный жалобный звон – малыш Арменчик разбил бокал, – и сокрушенный вскрик, и опять смех, – все это словно сгущенная и усиленная, доведенная до возможностей восприятия человеческого слуха, а в обычной жизни неслышная мелодия бытия...
Интересно, а почему мне ни разу не представилось такое же застолье у нас дома? Потому что папа с мамой не годятся на роль стариков? Не наберется столько родни? Да и друзья родителей рассеяны по всему белу свету – результат вечных переездов... Можно, правда, пригласить всех моих подруг – человек, может, шесть, считая вместе с мужьями. Но можно ли при папе, отставном полковнике советской армии, рассказать, к примеру, политический анекдот? И кто даст гарантию, что мама не прикажет мне шепотом в самый увлекательный момент: «Марина! Сейчас же причешись! На кого ты похожа?»
Нет уж, в одиночестве как-то спокойнее...
После тоста за процветание всех близких вспомнили о консультанте-урологе, приходящемся дальним родственником Аветику. Вообще у Риммы с Аветиком нет недостатка в родственниках на все случаи жизни. Имеются среди них врачи и учителя, юристы и артисты, строители и журналисты, и если поискать хорошенько, отыщутся, я так думаю, даже космонавты.
Но на сей раз родственное медицинское светило явно запаздывало. Римка, меча молнии глазами, затеяла с Аветиком тихую перепалку. Аветик, виновато улыбаясь, терзал свой сотовый телефон. И тут Людка вдруг промурлыкала сонным голосом:
– Ри-им! А можно мне пока где-нибудь прилечь?
На мгновение все замерли с открытыми ртами. Это был голос прежней Людмилы! И через минуту она была отведена в спальню; погребена среди горы подушек; укрыта пледом – и (невзирая на мои знаки, от которых Римка бесцеремонно отмахнулась!) оставлена наедине с романом Даниелы Стил под названием «Дикая страсть».
И вот что самое удивительное: хотя никакой консультации в тот день так и не случилось – светило, как выяснилось, отбыло на какой-то симпозиум, – Людасик, уезжая от Римки вечером с дамским романчиком под мышкой, выглядела вполне удовлетворенной и чуть ли не успокоенной!
Так что мне даже не пришлось развлекать ее рассказами о писательской богеме.
Кстати говоря, обнаруженные в сумке стихи весьма меня озадачили. Например, в одном восьмистишии о лошади слово «грива» рифмовалось с «мимо»! А строфа, кажется, третья начиналась с вопроса: «Что ты ржешь, мой конь ретивый?» Сначала я не поверила глазам. И только трижды перечитав ее, твердой рукой закрыла сей опус.
Однако вторая книга поистине пригвоздила меня к месту. Она была посвящена... половым контактам животных. Складно и, по-видимому, вдохновенно автор описывал способы любви быков – четырехдольным ямбом, а мартышек – трехдольным анапестом.
Преодолев шок, я осилила четыре страницы.
И окончательно решила пока что отложить знакомство детей с отечественными художниками слова.
А тем временем наконец-то подобрались осенние каникулы.
В честь этого события природа расщедрилась на подарок. Небо вдруг очистилось, и солнце не скупясь разбросало пригоршни золотых лучей по крышам, тротуарам и увядшим было газонам. Ветер с юга ворвался в город и принес с собой полузабытые цветочные ароматы. Детвора радостно скинула куртки и загалдела совсем по-весеннему. И только недоверчивые взрослые, прочно настроившись на холода, продолжали угрюмо кутаться в меха.
Ночи установились колдовские – из тех ночей, когда шорох листьев и вой ветра кажутся голосами самой природы: стоит вслушаться в них как следует – и можно разобрать отдельные слова, фразы, восклицания... Впрочем, сколько я ни вслушивалась, мне удавалось уловить лишь одну интонацию – интонацию гневного недоумения, что-то вроде «Ка-а-к та-а-ак?! Почему-у-у?!»
Засыпая, я смотрела, как на фоне оранжевого фонаря за моим окном терзался лист. Ветром его рвало с ветки то в одну, то в другую сторону, но лист продолжал бессмысленно сопротивляться законам природы, и оранжевый фонарный луч то исчезал во тьме, то требовательно вспыхивал мне прямо в глаза. Должно быть, за окном кипела своя содержательная жизнь...
Однако сама я, в противовес природе, постепенно впала в состояние вялой полудремы. По утрам просыпалась с тяжелой головой – наверное, от перемены давления. Не хотелось ни вставать, ни думать, ни вообще как-то включаться в действительность.
И вот уже раз примерно в двадцать шестой, оставшись в полном одиночестве, вместо начала сияющей новой жизни я бесцельно слонялась по комнатам.
Это был просто какой-то рок! Казалось бы, все для счастья под рукой: и книги, и свободное время, и полная бесконтрольность. Читай, казалось бы, сутками, или пеки вредные для желудка пиццы, или займись степ-аэробикой! В конце концов, надень блузку с попугаем и отправляйся на поиски приключений или хотя бы в гости!
Так нет же – не тянет, и все тут! Отсутствует какой-то катализатор, какой-то необходимый скрепляющий элемент для побуждения к действию!
И вот я транжирила золотое время каникул, испытывая на прочность диванные пружины. С утра до вечера, с незначительными перерывами, я покоилась в горизонтальном положении. Сначала немного читала – час-полтора, не больше, – затем варила кофе, который не торопясь поглощала в лежачем же состоянии, и далее вплоть до вечера, опять-таки практически не сходя с дивана, смотрела все «мыльные» сериалы подряд. Иногда, правда, я засыпала посреди серии, но, проснувшись, заставала героев говорящими все о том же; или, быть может, то были уже другие герои? Я к этому, в общем, не придиралась.
Книги подолгу праздно лежали вокруг меня, и открывать их было лень. Я просто смотрела на обложки, как на знакомые лица: вот несравненный Шерлок Холмс, а вот милый Ватсон. Вот мисс Дэллоуэй – она на десяток лет старше своей создательницы Вирджинии Вулф, но все еще великолепна! – затевает прием. А вот в кундеровском «Бессмертии» болтают о том о сем, встретившись в загробном мире, Гете и Хемингуэй... И отчего-то мне не хотелось ни вмешиваться в разговоры действующих лиц, ни воображать продолжение. Весьма хладнокровно я предоставила героев их книжной судьбе и отстранилась. Или, может, это они отстранились от меня?