Чтение онлайн

Эта была жесткая тишина вызова и ожидания, когда природа, кажется, застыла в холодной усмешке: что, мол, люди, не нравится? желаете снегу белого, пушистого, да узоров на окнах, да забав новогодних? А я-то вот еще погожу, я-то еще посмотрю на вас, подумаю...

Но даже эта пора представлялась мне теперь вестницей новых надежд. Какие-то новые, доселе никем не слышанные звуки, казалось, вот-вот должны были родиться в этом леденящем безмолвии, и новые краски бытия как будто уже проступали сквозь выученные наизусть линии улиц и домов.

– Але, Марина? – пискляво спросили в трубке, и это был первозданный звук новой жизни. Это был голос Метелкиной. – Я тебе счас рукопись журнала закину. Жорик сказал, ты ж у нас теперь корректор?

Папка с рукописью первого номера лежала на моем столе.

Это было не какое-нибудь канцелярское чудище с надписью «Дело» и замусоленными тесемками, а щегольская прозрачная пластиковая сумочка с ярко-алой молнией по всему периметру. Казалось, что ей, такой новенькой и сияющей, не по себе в обществе моих канцелярских реликвий – затрепанных блокнотов с брошенными дневниками, забытыми телефонами, высказываниями великих людей и безымянными афоризмами, а также бесчисленных календариков с котятами и пейзажами, которые я не в силах сначала не купить, а по прошествии времени – выбросить.

В каком-то, как сейчас говорят, виртуальном будущем эта папка, разумеется, уже свободно и с достоинством размещалась в кабинете главного редактора какого-нибудь солидного издательства, среди компьютеров и принтеров новейшего поколения.

Но пока что ни один редактор и в глаза не видел даже ее названия – «Литературный цех».

И уж конечно, ни один читатель даже не помышлял перелистать торопливой рукой ее девственно-белоснежные страницы, жадно выхватывая глазами заглавия статей: вот вступительное слово редактора «Войдемте в цех задорный», а вот обзор современных направлений прозы «Новые литературные игры» (между прочим, Валерия Галушко!). Присутствовали здесь и девичьи тайны в стихах – они так и назывались «Девичьи тайны» и принадлежали, разумеется, перу Метелкиной, и еще стихи Лизы и пародии ее друга, а кроме того, рассказ Чизбургера (по имени, пора бы мне было запомнить, Федора), два мистических триллера Компота-Димы и четыре философские притчи седобородого Иваныча. (Две эротические новеллы Виталия были отвергнуты, затем вновь включены и еще раз отвергнуты после яростных дебатов.) Да еще плюс подборка афоризмов великих художников слова в витой рамочке! Плюс объявление о конкурсе литературного кроссворда! Не говоря уже о забавных историях «Из жизни классиков»! Одним словом, настоящий пир для гурмана-буквоглотателя!

Несомненно, этот цех был еще весьма молод. И может статься, в нем наличествовало пока что более подмастерьев, чем мастеров. А потому, как ни огорчительно, на страницах его первого произведения присутствовали ошибки всех мастей: от вульгарных безударных гласных до классически грамматических типа «подъезжая к постоялому двору, у меня слетела шляпа», – которые надлежало немедленно исправить.

Но не могло быть сомнений, что увлеченность будущих великих художников слова и их преданность благородному литературному делу предрекали им грядущую славу!

А в списке членов редколлегии среди других имен черным по белому значилось: «Марина Зуева».

Я отложила рукопись, открыла дверцу гардероба и заглянула в зеркало.

Член редколлегии Марина Зуева выглядела, в общем, довольно прилично. И даже, я бы сказала, лет на десять моложе обычного.

Ведь с некоторых пор у нее появилось будущее! Словно с легким скрипом приоткрылась-таки дверь в совершенно другую жизнь...

– Болезни необходимы человеку. Они ему помогают, – убежденно высказалась Людасик.

– Помогают в чем именно? Перейти в мир иной? – уточнила я.

– Не перейти, а увидеть. Этот мир. УВИДЕТЬ ЭТОТ МИР.

Мы с ней сидели в дальнем завале списанных книг и, запершись на законный получасовой перерыв, пили чай каркадэ с мятой. Благодаря каркадэ укреплялись стенки наших кровеносных сосудов, а под воздействием мяты успокаивались нервы.

– Когда Валерику было три года, он уже умел читать, – сообщила Людасик. – А в четыре – собирал кубик Рубика и считал до тысячи. В пять мы уже купили ему детскую энциклопедию, и однажды в библиотеке его снимало телевидение как самого юного читателя. Мы туда ходили каждое воскресенье...

– Смотри-ка! Оказывается, родственная душа! Ты раньше не рассказывала.

– ...а в пять с половиной он заболел гепатитом. В садике заразился.

– Это желтухой, значит? Бедолага! Не ребенок, а медицинская энциклопедия!

– Желтухой, да... И распознали, как водится, только через месяц – все ставили о-эр-зэ. А когда весь пожелтел и температура под сорок, тогда уже, естественно, в инфекционку с сиреной. А меня, естественно, не берут – ребенку больше года! Я полночи прорыдала, полночи в кошмарах прометалась. Утром прибегаю в больницу, а мне нянечка первым делом говорит: мамаша, вы уж пробивайтесь как-нибудь, ваш мальчик тяжелый, ночью бредил и упал с кровати. Я полпузырька валерьянки хлоп – и опять к главному. А врачи свое – ребенку больше года, положить вас не можем! Так и не смогли, веришь? Пока шеф Сергея с главврачом не договорился...

– Людасик, ну не надо, не плачь. Не вспоминай, если тяжело!

Но Людка, шмыгнув носом, упрямо продолжала:

– Я за десять минут собрала две сумки: в одной вещи, в другой – энциклопедия и английский для малышей. – Она со стуком поставила чашку и посмотрела на меня огромными глазищами без всякой улыбки. – И что ты думаешь – открыли мы книгу хоть раз?

– Ну нет, наверное, раз спрашиваешь.

– Там в палате было восемь человек детворы от двух до пяти. Целый день ор, как в обезьяннике. А в тихий час читать не разрешали. Но зато мы там каждое утро наблюдали за ласточками! Больница старая, окна высокие, и в самом верху ласточкино гнездо. Утром Валерику смеряют температуру, и он больше не спит. Лежим, смотрим на ласточек, как они у гнезда хлопочут, и шепотом разговариваем... – Бездонные Людкины глаза опять принялись наполняться слезами. – Из больничного окна мир совсем другой! Я вот сейчас думаю – было ли в жизни что-нибудь лучше тех минут?

– Ну Лю-у-уд... Ну не надо! Вспомни лучше, как Валерик поправился... выздоровел...

– А когда Валерик поправился – начал от меня уходить.

– В каком смысле? Куда уходить?

– Не куда. А откуда! От меня. В шесть лет ему первый раз стало скучно со мной.

– Людасик, да ты просто эгоистка! Не знаю, может, все мамаши такие? Ребенок взрослеет! У него расширяется круг интересов, друзей... ну там увлечений каких-нибудь. Это же абсолютно закономерный процесс!

Людасик помолчала, мешая ложечкой в полупустой чашке. Глаза у нее опять изменились и стали совсем серые, в тон серому свитеру. И сероватые тени под глазами.

– Наверное, закономерный. И когда у мужа есть свои друзья, и какие-то клубы, и самодеятельные концерты – это тоже закономерно... И когда свекровь вяжет салфетки и раскладывает их по всему дому... Только у меня вот никаких своих интересов нет. Я иногда прислушаюсь к себе и думаю: а есть я вообще-то, существую ли в природе? И чувствую – горло болит. Значит, пока еще существую. Но где же тогда мои интересы? Разве что почитать вечером, если нет тетрадей...

– Но ЧТО почитать, Людасик? «В плену у страсти»? «Мука желания»? Ну и чем ЭТО может тебе помочь? – почти взмолилась я.

Кажется, наконец-то настало время разобраться со всеми Людаськиными проблемами!

И точно – Людасик не обиделась.

– Женщина должна чувствовать себя женщиной, – просто сказала она. – А чувствовать, бывает, нет сил. Про любовь вспоминаешь, только если в сочинении прочтешь: «Опричник влюбился в Алену Дмитриевну, будучи замужем за Степаном Парамоновичем»...

И было что-то в ее голосе, отчего мне расхотелось спорить. Я только спросила примирительно:

– Ну и там... в этих опусах... нигде не написано, что даже в плену страсти нельзя носить один свитер больше месяца подряд?