Чтение онлайн

И вдруг на мгновенье так смешно и обидно ему стало. Господи ты боже мой, подумал он, сколько же приходится тратить всевозможной иезуитщины, чтобы выпросить у жизни своей лишний час для работы!

Дело в том, что Потапов вдруг совершенно четко понял: ему необходим сейчас с е м и н а р.

Под «семинаром» Потапов понимал обмен мнениями по какой-то определенной проблеме в кругу себе подобных. Еще в давным-давние времена, когда Потапова вдруг шарахнуло на втором году институтской жизни в научную деятельность (гуляло по их курсу такое повальное заболевание: «Надо, парни, в аспирантуру») и Потапов записался в НСО, был там у них очень неглупый, как казалось тогдашнему Потапову, мужик — их руководитель. И он говорил, когда не клеилось:

— А ты вот давай-ка нам все расскажи по порядку. Авось мы чего тебе и подскажем… А вернее всего, сам себе подскажешь.

Эта идея стала для Потапова, так сказать, руководящей. Он столько раз произносил ее после — и сам себе и на различных совещаниях, что уже как бы стал ее автором. А покойный старичок уличить Потапова в плагиате теперь уж не мог.

Сейчас вот что ему хотелось, Потапову. После обеда сразу захомутать Севу, пойти на прогулку, подробно и толково все изложить ему про «Нос». Главное же, самому послушать себя. А может, и Севка чего произнесет.

Если серьезно, то, конечно, Потапов не надеялся на Севины подсказки и угадки. Вернее — надеялся, нисколько не надеясь… Но точно: ему нужно было Севино внимание. И еще то волнующее чувство, что тебя действительно понимают. Что с тобой заодно! Это ведь редкость, между прочим. Куда чаще тебе говорят: «Дико интересно, старик!», а сами в этот миг мучительно соображают, какие же шесть цифр зачеркнуть в грядущем тираже «Спортлото»…

Итак, решено — семинар. Оставалось только прокачать некоторые оргвопросы. Сева опять нацеливается на свой письменный стол, но его-то мы быстренько уломаем. Элка? Кроме как о здоровом сне она сейчас ни о чем не мечтает.

Все вышло именно так, как он расчислил. Даже еще чудесней! Севу вообще не пришлось уламывать. А Элка, которая должна была рассердиться, только кивнула и глянула на Потапова как-то странно, а после пошла в дачу — даже не потребовалось ее провожать. Что-то на мгновенье царапнуло Потапова по сердцу. Но он тут же смахнул эту боль — некогда!

— Я, Сев, тебе хочу рассказать одну идею…

Они уже вышли с территории, шагали по совершенно пустому в этот дневной неурочный час поселку… За все их больше чем двухчасовое гулянье им встретились, наверное, всего трое-четверо прохожих да несколько «Жигулей». Остальное — сосны, да заборы, да нахохлившиеся, дремавшие под снегом дома.

Сева первые минуты слушал его как-то настороженно. И Потапов, излишне спеша, все старался дойти до того, что должно было бы показаться интересным неспециальному слушателю… Вдруг Сева неожиданно прервал его:

— Саш! Ты ведь мне просто свою работу рассказываешь?

— Да…

— Свою, научную, работу? — так и произнес, с расстановкой.

— Ну да!

— Слава богу! — Сева засмеялся. — Я знаешь что? Я слушаю тебя, а сам думаю: вдруг ты графоман. Ну, какой-нибудь романчик катаешь… Еще и про толстовские черновики откуда-то вычитал… Э-э, думаю, неспроста — попался я.

Потапов посмотрел на Севу и расхохотался — так искренне, что если и оставались у Севы какие-то подозрения, то теперь уж они совершенно улетучились… Наверное, ничто для Потапова не было менее желанно и даже так чуждо, как писание каких-то дурацких книжечек. И ничто на этом свете он не ценил так высоко, как свою работу!

Он снова стал рассказывать, а Сева слушал. Потапов и сам себя слушал. Ему нравилась логика его рассказа — логика его прибора. И нравилось спокойное, слушающее Севино лицо.

Как ни длинен был мартовский день, но все же начало вечереть. Подморозило, улицы превратились в ледяные реки. Они и блестели как реки в свете первых зажегшихся фонарей и в свете еще не погасшего неба… Потапов и Сева теперь не шли, а скользили.

— Нам бы сейчас коньки, да, Сан Саныч? Получится настоящая Голландия.

Потапову на миг увиделась никогда не виденная им Голландия. Каналы, выстекленные льдом, и еще что-то, что было прочитано в детской повести лет тридцать назад, а теперь забылось напрочь. Видно, голландские каналы не понадобились ему с тех пор ни разу!

А на пустынных улицах, между прочим, народу стало попадаться больше — такого же скользящего, как и они с Севой. Сева отнес это за счет окончания рабочего дня. А Потапов-то знал: сейчас будет пивная.

То была редкостная пивная. Наверное, она сохранилась из бывших времен по объединенной просьбе всех киношников. А может быть, и строилась для какого-то соответствующего фильма. Так или иначе в ней присутствовала чисто киношная лакировка действительности.

Во-первых, сколько ни приходил сюда Потапов, здесь всегда было пиво. Странность? Еще бы! Во-вторых, в ней было хотя и не чисто, но как-то пристойно. Дым висел, и толпился народ, никаких тебе там «курить воспрещается» не было и в помине. И страждущий всегда мог протолкнуться к стойке — очередей как-то здесь не водилось.

И физиономии встречались изумительные! Эдакие между сорока и пятьюдесятью, самый колорит, самый расцвет, Они словно бы правда для какого-то кино картинно прожигали жизнь посредством плодово-ягодных вин, портвейнов и этого вот пива.

Пиво бочковое — вот он самый демократический напиток. От любого захудалого прибранного ларька до любого коктейль-холла кружка жигулевского стоила и будет стоить не дороже тридцати копеек… Правда, в коктейль-холлах пива кружкового-бочкового не продают. А зря!

Хорошо, думал Сева. Он удивительно быстро и легко как-то пьянел всего от второй кружки… Ох, мне бы это все записать… Но где там и что там было записывать, в этой солидарной мужской толпище. Вбирай, Севка, запоминай…

Потапов же, который не воспринимал это все так бутафорски да и бывал здесь уже, просто отдыхал после проделанной работы.

В эту минуту ему ужасно захотелось быть ни перед кем не в долгу, совершенно чистеньким, чтоб спокойно заниматься своим делом… Будь он мальчишкой, он бы просто крикнул в душе своей, что всему-всему миру дает честное слово, и все на том было бы кончено и наступила б чистота, какая случается лишь ранним утром в июне, в десятилетнем возрасте.

Но ведь он был ученый, матерый инженерище. И тотчас задача достижения чистоты, как и всякая задача, распалась на составные. Первое — он виновен перед Элкой, что худо исполняет свою роль внимательного мужа. И второе — он виновен перед Севкой, что залез в его рукопись.

Для решения первой задачи следовало сейчас же бросаться домой. Но чтобы решить вторую, нужно было оставаться здесь, никуда не спешить и под разговор выпить, возможно, еще по паре кружечек. Таким образом существовало две взаимоисключающих друг друга задачи. Потапов предпочел решать вторую. Потому что вторая была важней для его работы и потому еще, что первая была в общем-то неразрешима.